Топор, топор, сиди как вор

 

 

 

Когда Ромке было пять лет, он сам слагал сказки. "Жил-был дед, – говорил он. – У деда были медали, он был хромой, пил водку и играл на гармошке. У деда была бабка. Когда они с бабкой дрались, то бабка выливала на него из кастрюли суп, и тогда дед бегал за ней по улице, матерился, но догнать бабку не мог, потому что он был хромой". "Так это ж, Гриша Коновал", – узнавал в сказочном деде Ромкиного соседа Топор. Ромка спорил: "И вовсе нет!" – "Да, Гриша, кто же ещё! – Смеялся Топор. – Это, Ромка не сказка. В сказке, те, кто в ней, или незнакомые, или звери. А так, это уже... повесть". – "Ну ладно, повесть, – соглашался Ромка. – Слушай дальше..." – И он рассказывал дальше. Теперь Ромке десять. Ромка сидит за кухонным столом, мажет хлеб маслом и ест его с луком, макая луковицей в соль. Над столом висит географическая карта. Карта старая, над столом висит давно, края её загнулись вовнутрь, а глянец по всей поверхности густо засидели мухи. Ромка ест хлеб с маслом и лук, он только что пришёл из школы, на полу валяется изрисованный кинжалами ранец. "Топор, – говорит он, – а мы порисуем?.."

В углу, над замызганной лоханью рукомойник. За лоханью – заткнутый тряпкой крысиный лаз. От лохани, и от угла, кисло несёт мочой и крысиными гнёздами. Домотканая половичка ведёт от порога в комнату. В комнате – комод, на комоде – трельяж; в трельяже отражается старая гитара; Топор узнаёт гитару Якута.

– Про морозы неинтересно, – говорит Ромка. – Морозы и у нас большие. А что ещё там есть?"

Топор думает.

– Комары, – говорит он. – Такие, что у нас тут мухи. Крови напьются и летают по тайге, как вертолёты".

Ромка смеётся.

– А из автомата ты стрелял?

– Из автоматов в нас стреляют.

– И в тебя стреляли?

– Ну... Немного.

– Страшно?

– Страшно.

 

 

После обеда они ходили в карьер, Ромка показывал Топору пещеру. Сначала они шли оврагом, по дну оврага сочился глиняный ручей, правый склон его был завален разными отбросами: золой, вёдрами без дна, рваными раскладушками; сюда же слободские кидали слепых котят. Над оврагом нависали сараи; из-под сараев брехали худорёбрые собаки. Слободские пацаны часто делали в овраге запруды. Тогда вода поднималась до мокух бурьяна, и когда запруду прорывало, смывала ниже, по склону, с грядок, огородную зелень. В овраге Ромка показал Топору кошачье кладбище, – над могилами дохлых животных торчали щепки в виде крестов. Рядом, несколько в стороне, на воткнутой в землю жерди, висел собачий череп.

– Череп-то зачем? – Спросил Топор.

– Злых духов отгонять, – серьёзно ответил Ромка.

В Ромкиной пещере они едва разместились. Пещера была прорыта вглубь, на самом верху крутого склона; к пещере они карабкались по извилистой расщелине, из пещеры открывался вид на весь карьер: на глиняные останцы с одинокими воронами на вершине, на впадины, балки, рытвины, болотца, камышовые заросли. Карьер разрабатывали с самой войны, несколько лет назад забросили, и он успел уже заглохнуть сорными травами и ивняком по-над водой. Посреди карьера разлилось мутное озеро. В озеро с завода беспрерывно стекала отработанная вода. И если слободские купались в нём, кожа их покрывалась красными лишаями; лишаи зудели, и, высохнув, отваливались съедобной коростой.

Ромка подполз к выходу, сунул голову на ветер.

– Топор, дай затянуться!

Топор протянул папиросу.

– А как не вырастешь?

– Вырасту! – уверенно сказал Ромка. – Вон, Якут, с пяти лет курит. А гляди, какой здоровый!

– Так то ж ненадолго.

– А ты вон тоже куришь!

– И меня надолго не хватит.

– Помрёшь, что ли? – Ромка засмеялся. – А Топором тебя за что зовут?

– Это не имя, – погоняло.

– Ну, всё равно, почему?

Топор пожал плечами.

– Не знаю... Вот, раньше, пацанами, в прятки играли, – вспомнил он. – И там так кричали: топор, топор, сиди как вор! Это если водила рядом где-то ходил. А когда отходил, то кричали: пила, пила, лети как стрела! Это значило – бежать надо... Тогда и прозвали.

– А почему тебя пилой не прозвали?

– Пила у нас тоже был.

Ромка снова сунул голову на ветер, закричал что-то бессвязное.

– Здорово?! – засмеялся Топор.

– А то!