Кавалерист, мемуарист… девица?

 

по поводу записок Н. А. Дуровой

 

 

 

 

Сто девяносто лет назад в июле 1836 года в журнале «Современник» появилась публикация под заголовком «Записки Н. А. Дуровой, издаваемые А. Пушкиным». На всякий случай напомним, что А. С. Пушкин в тот период был издателем «Современника» и его редактором, то есть, владельцем.

Публикация была ожидаемой. Пушкин задолго до того знал, что Дурова пишет нечто вроде воспоминаний, горячо одобрил это начинание и выразил готовность их опубликовать в своём журнале, считая, что успех такого материала можно считать обеспеченным. Он, конечно, знал, кто такая Дурова, знал её историю, был знаком и даже дружен с её младшим братом Василием, от которого и узнал о работе Дуровой над мемуарами. Позже познакомился и с самой Дуровой, неоднократно с нею общался.

Осенью того же года другой родственник Надежды Дуровой, двоюродный брат И. Бутовский, выпустил её записки отдельным изданием под более известным, ставшим нарицательным названием «Кавалерист-девица», подзаголовок «Происшествие в России» («происшествие» здесь в смысле «событие», «явление»). Обе публикации были встречены читающей публикой с живейшим интересом, учитывая необычность, если не сказать сенсационность, для того времени темы: женщина – кавалерист, воин, да ещё и офицер.

 

 

*   *   *

 

Оставив в 1817 году военную службу, написав и опубликовав свои мемуары, добавившие ей известности, она решила на достигнутом не останавливаться. В журналах – в том же «Современнике», в «Отечественных записках», в «Москвитянине», в «Библиотеке для чтения» ‒ стали появляться повести и рассказы за её подписью. Успеха «Записок», увы, повторить им суждено не было. Беллетристика совсем не то, что мемуаристика: одно дело рассказывать о пережитом и увиденном тобою самим, и другое дело придумывать переживания и вкладывать их в уста придуманного человека. Два разных мира, две планеты, два плохо сообщающихся сосуда. Хороший беллетрист чаще всего может написать и хорошие мемуары, если, конечно, ему есть что интересного вспомнить и рассказать о себе. Мемуарист же далеко не всегда большой художник, он однажды блеснул, рассказывая о себе и своём времени, но сочинительство совершенно другая стезя, в чём он быстро убеждается к своему огорчению и разочарованию.

Надежде Дуровой, конечно же, было что рассказать читателю в своих записках, и в этом смысле она оправдала ожидания и читателей, и издателей, и редакторов, и даже цензоров, которые не обнаружили в её текстах сколько-нибудь существенной крамолы. Если, конечно, не считать крамолой сам факт переодевание женщины в мужское платье (Жанну д‘Арк на костре сожгли в том числе и за это) и более того, в военную (!) форму. Но в данном случае цензоры были вынуждены промолчать, разве что носами пошмыгали и плечами в растерянности пожали – лицо, в своё время разрешившее Дуровой такую невиданную прежде вольность, стояло выше всех вместе взятых цензоров Российской Империи, да и новый император Николай Первый был к ней благорасположен.

Что же до художественного, чисто литературного качества мемуаров кавалерист-девицы, то об этом убедительнее всего высказался В. Г. Белинский, чей художественный вкус был крайне строг, а суждения чаще всего безжалостны. Записки он безоговорочно одобрил и горячо похвалил, слегка даже, пожалуй, перехвалил, написав в своём литературном обозрении за 1836 год:

«Боже мой, что за чудный, что за дивный феномен нравственного мира героиня этих записок, с её юношескою проказливостью, рыцарским духом, с её глубоким поэтическим чувством, с её грустным тоскливым порыванием на раздолье военной жизни… И что за язык, что за слог у Девицы-кавалериста! Кажется, сам Пушкин отдал ей своё прозаическое перо, и ему-то обязана она этою мужественною твёрдостию и силою, этою яркою выразительностию своего слога, этою живописною увлекательностию своего рассказа…»

Как тут не вспомнить другой восторг В. Г. Белинского по поводу совсем другого автора: «Чёрт вас возьми, степи, как вы хороши у г. Гоголя!». Восторг в том и в другом случае вполне заслуженный. Перо у Н. А. Дуровой, может быть, и не пушкинское, но, безусловно, незаурядное. Язык словно бы обиходный, лёгкий и простой, но простота его высоко содержательна, она завлекает читателя с первых же строк и не отпускает уже до последней завершающей фразы записок. Описание ли боя с французами при Фридланде, посещение ли отчего дома в качестве уланского офицера, споры-разговоры с сослуживцами, любование ли природой (таких картин в книге особенно много), тяготы ли бивуачной или походной жизни, общение ли с высокопоставленными персонами вплоть до Аракчеева, Кутузова и Александра Первого, доверенные ли бумаге сокровенные чувства и мысли – всё подано так, что определяется лучше всего фразой «читаешь – и веришь». В любом претендующем на литературность тексте подобное качество самое главное. Такое качество иногда ещё называют талантом. Другое дело, стоит ли так уж восторженно и безоглядно верить мемуаристу, каждому его слову, каждому описанному им обстоятельству. Но об этом мы скажем чуть ниже…

 

 

*   *   *

 

Кавалерийская, а равно докавалерийская жизнь Надежды Дуровой, как она изображена в «Записках», полна романтизма, но в изрядной степени и драматизма, причём драматизм, как ни странно, приходится на самую раннюю, домашнюю часть её жизни. Надежде сильно не повезло с матерью.

Редчайший случай в жизни любой девочки, чтобы мать не любила её именно за то, что она девочка. Анастасия Александровичева – так звали эту женщину, жену отца Надежды Дуровой – бог знает почему мечтала родить мальчика, рождению дочери не только не обрадовалась, но восприняла это как наказание божие, как удар судьбы. Когда новорождённую поднесли ей показать, она взглянула, скривилась, отвернулась и велела унести её с глаз долой. На протяжении всей их жизни под одной крышей она только с трудом терпела дочь, а часто и не терпела, всячески демонстрируя к ней неприязнь, граничащую с отвращением. Только таким чувством и можно объяснить ужасную, дикую её выходку, случившуюся, когда Наденьке было около полугода.

Мать с дочерью на руках ехала в крытой повозке, ребёнок плакал, долго не унимался, мать вышла из себя и… выбросила ребёнка из окна на дорогу. Только чудом девочка не слишком пострадала, удар смягчила густая дорожная пыль и тёплое одеяльце, в которое она была завёрнута. Отец Надежды был, по-видимому, подкаблучником, но тут он взбунтовался, назначил девочке дядьку-няньку (усатый нянь!) и велел ребёнка жене не давать, пока не подрастёт. Андрей Дуров был человеком военным, гусарским офицером в чине ротмистра, вся жизнь семьи протекала в обстановке гарнизонов и походов с вытекающими из этого бытовыми невзгодами. Вот почему на несколько лет нянькой Наденьки стал, как она пишет, «фланговый гусар Астахов», а не гувернантка, не кормилица.

Выслужив достаточный пенсионный стаж, Андрей Дуров вышел в отставку, и семья осела в городе Сарапуле Вятской губернии, где Дуров получил должность городничего. Как тут не вспомнить сразу «Ревизора», действие которого разворачивалось в уездном городке как раз сарапульского масштаба.

Но и здесь для Надежды радости нашлось немного. Мать, несомненно, была психически нездорова, её идея фикс: быть женщиной большое несчастье, рождаться следует мужчиной, а не женщиной. Такие с позволения сказать мысли она не только не скрывала от дочери, но напротив, проповедовала, усиленно вбивала ей в голову:

«Она говорила при мне в самых обидных выражениях о судьбе этого пола: женщина, по её мнению, должна родиться, жить и умереть в рабстве, что вечная неволя, тягостная зависимость и всякого рода угнетение есть её доля от колыбели до могилы; что она исполнена слабостей, лишена всех совершенств и не способна ни к чему; что, одним словом, женщина самое несчастное, самое ничтожное и самое презренное творение на свете».

Не нужно быть дипломированным психологом, чтобы понять, откуда впоследствии у нормальной вроде бы молодой девушки появилась тяга к перевоплощению в мужчину, к такому сугубо мужскому занятию, как военная кавалерийская служба. Да она и сама пишет об этом искривлении своего сознания:

«Два чувства, столь противоположные – любовь к отцу и отвращение к своему полу, – волновали юную душу мою с одинаковою силою».

В советские времена комментатор написал бы по этому поводу, что нет ничего удивительного: в дореволюционной России женщина действительно была бесправна, Катерина из «Грозы» А. Н. Островского от этого утопилась в Волге, а Каренина Анна Аркадьевна вынуждена была броситься под поезд.

 

 

*   *   *

 

Воспитателем и нянькой Наденьки на первые четыре года жизни стал гусар Астахов, и это окончательно утвердило её в убеждении, что мужчиной быть хорошо, а быть мужчиной-гусаром ещё лучше. Её игрушками, как она пишет, были сабля и пистолет (настоящие!), а колыбельные песни ей заменяла бравурная музыка полкового оркестра.

В оседлой жизни семьи в городе Сарапуле её пристрастия остались теми же. Играла не в куклы, не в дочки-матери, а в «войну», втайне от матери хранила в укромном месте лук, стрелы, саблю, ружьё (неисправное, но настоящее), а если о чём и мечтала, то лишь о том, чтобы выучиться ездить верхом. Мечта осуществилась, когда ей было двенадцать.

Отец купил отличного черкесского коня по кличке Алкид, с которым маленькая сорвиголова сразу нашла общий язык. Тайком приходила в конюшню, приносила коню лакомства, гладила его, разговаривала с ним, стала выводить его из стойла, приспособилась взбираться на него с высокого крыльца, затем и поскакала на нём по окрестным лугам. Без седла, без уздечки, без поводьев, просто держась за гриву, отдавая голосом команды, которых Алкид слушался к изумлению их конюха, считающего Алкида необузданным и диким. В двенадцать лет – готовая кавалерист-девица. Да не просто кавалерист – герой-девица!

«Мне казалось весьма странным, что сверстницы мои боялись оставаться одни в темноте; я, напротив, готова была в глубокую полночь идти на кладбище, в лес, в пустой дом, в пещеру, в подземелье».

Налицо были все признаки не маменькиной или папенькиной доченьки, барышни, вышивающей крестом или плетущей кружева, но юноши, мечтающего об эполетах и о бранной славе. Мать, понятное дело, была недовольна: уж коли родилась девицей, так девицей и будь. Чтобы отвадить дочь от Алкида и от всего этого армейского антуража, она отправила Надежду на временное жительство в Малороссию, откуда сама была родом (сегодня мы сказали бы, что она «с Украины»). Там Надежда прожила больше полутора лет. По возвращении убедилась к своей радости, что мать махнула на неё рукой как на совсем пропащую и больше не чинила ей препятствий в её увлечении мужскими играми:

«Матушка, не находя уже удовольствия в обществе, вела затворническую жизнь. Пользуясь этим обстоятельством, я выпросила у отца позволение ездить верхом; батюшка приказал сшить для меня казачий чекмень и подарил своего Алкида… Я была не дитя: мне минуло шестнадцать лет!».

Дальше начинается самое интересное.

 

 

*   *   *

 

Близ Сарапула стал на постой казачий полк. Когда время постоя вышло и полк стал собираться в путь, она приняла решение. Другого случая могло долго не представиться. Ночью остригла волосы, причесалась по-мужски, надела свой казачий чекмень и мужские штаны, взяла свою саблю, села на Алкида и покинула тайком, кто знает, может, навсегда, отчий дом. Задачей было прибиться к казачьему полку, уйти с ним, отойти как можно дальше от города, а там как повезёт. Ей удалось уговорить командира, и тот позволил идти с полком, но в состав полка её не включил, ведь казаком она не была. Впрочем, почему «она», нет, теперь «он» ‒ Александр Васильевич Соколов, так она назвалась, прибавив, что является русским дворянином, и это было чистой правдой, единственной из придуманной ею легенды.

Произошло это, как точно указывает в записках Дурова, 17 сентября 1806 года. Мы сразу вспоминаем, что это за год и вообще что это были за годы. По всей Европе громыхали, то затихая, то возобновляясь, наполеоновские войны, меньше года назад произошло катастрофическое для России и её союзников Аустерлицкое сражение, и уже назревали новые. Найти в армии своё место молодому бравому парню, дворянину с собственным конём, в такой ситуации было несложно. Начиналась её реальная военная биография.

В городе Гродно, что в нынешней Беларуси, она... нет, ОН, теперь уже, конечно, ОН, поступает в Коннопольский уланский полк и проходит там боевую и строевую подготовку – курс молодого бойца, как сказали бы сейчас. Четыре месяца уже она среди военных людей, вначале казаков, затем коннопольских улан, и никто ни разу не заподозрил в ней женщину. Какое-то фантастическое неправдоподобное везение. Служить, и не просто служить, но и жить среди бывалых вояк, людей неутончённых, неделикатных, и ничем себя не выдать. Оставаясь по природе женщиной ‒ а природу-то куда денешь! – и быть в их глазах мужчиной, таким же, как они. Такое можно представить только в кино (помните «Гусарскую балладу»?). Могло ли быть такое в жизни? Надежда Дурова уверяет нас, что такое могло быть, и более того – так было.

 

 

*   *   *

 

Всё дальнейшее убедительно показало, что эти переодевания, игры с оружием, уход из дома, зачисление в уланы, скачки на коне вовсе не были фантазией девицы с повреждённой психикой, нет, всё было серьёзно и надолго. Можно сказать, навсегда.

Ей пришлось воевать, причём по-настоящему, не в обозе, не в лазарете сестрой милосердия (таковых вообще тогда не было), не ездовым, не вестовым – воевать реальным боевым кавалеристом. Оружие улана – сабля и пика, вот их-то и пришлось пускать в ход молодому улану по имени Александр. Он (она) принял участие в нескольких малых стычках с неприятелем и в трёх довольно крупных сражениях, крупнейшее из которых, Фридландское, произошло 2 июня 1907 г. Все они, к сожалению, для русской армии были малоудачными, а при Фридланде сражение обернулось для армии беспорядочным отступлением, почти бегством. Тем не менее, даже в неудачных битвах можно было отличиться.

Дурова честно пишет, что плохо понимала происходящее, носилась на своём Алкиде туда-сюда, душа её замирала от страха, но она заставляла себя бросаться в опасные места, размахивая саблей и потрясая пикой. Так вот «со страху» она в одиночку отбила от группы из пятерых французов раненного русского офицера, который фактически уже был пленён. Ещё один похожий эпизод с выручкой раненного русского офицера случился у неё позже. После окончания боя командир крепко её отчитал, он-то видел, как неразумно, не по-военному она действовала, как опасно рисковала собою, однако результаты её неразумности старших товарищей впечатлили, и репутация у неё сложилась хорошая, боевая.

Поражение при Фридланде выявило явное на тот момент превосходство французской армии, а вернее сказать, Наполеона как полководца над военачальниками России и её союзника Пруссии. Война закончилась подписанием 25 июня 1907 года в Тильзите мира между Францией и Россией. Мира, более, однако, похожего на перемирие.

 

 

*   *   *

 

Итак, чудесным образом второй уже год девица Дурова, солдат, улан Дурова под именем юноши Александра Дурова (в уланах она назвалась настоящей фамилией, только в мужском роде) успешно выдаёт себя за мужчину, неся службу и живя между настоящими мужчинами. И никаких подозрений, никаких глухих разговоров, никаких разоблачений. Подшучивали иногда над чересчур юным нежным видом, над тонкой талией, над безусостью, но это списывали на семнадцатилетний возраст. Так, во всяком случае, пишет в своих воспоминаниях Дурова. Чудеса, да и только!.. Чудеса закончились, вернее, приобрели иной вид и смысл в том же 1807 году.

В ноябре она неожиданно получает приказ отбыть в Петербург, где её желает видеть не кто-нибудь, а сам император Александр. Прямо ей не сказали, но намекнули, что причиной её несовершеннолетие и отсутствие родительского дозволения на воинскую службу. Решить это вопрос, якобы, может только император.

Александр Павлович – один из самых либеральных русских императоров. Скорее всего, самый либеральный. Никто не трепетал при его имени, никто не страшился предстать перед ним, если не чувствовал за собой тяжкой вины. Единственное, чего могла опасаться Надежда Дурова, быть отчисленной из армии и отправленной домой к отцу. Вернее всего, к этому и шло. Но именно этого она боялась больше всех возможных кар.

Аудиенция состоялась 31 декабря 1807 года. Эта встреча описана Дуровой особенно ярко, с большой проникновенностью:

«Я слышал, ‒ сказал государь, ‒ что вы не мужчина. Правда ли это?». (При этом Александр держал Надежду Дурову за руку). «Я не вдруг собралась с духом сказать: "Да, ваше величество, правда"… Подняв глаза на него и сказывая свой ответ, я увидела, что государь краснеет; вмиг покраснела я сама… Расспросив подробно обо всём, что было причиною вступления моего в службу, государь много хвалил мою неустрашимость, говорил: что это первый пример в России (выделено мною – В. П.); что все мои начальники отозвались обо мне с великими похвалами». Далее последовала душераздирающая сцена.

Александр сказал, что хвалит её, всячески её одобряет, что она будет награждена и… о, боже, отправлена домой к отцу.

«…я вскрикнула от ужаса и в ту же минуту упала к ногам государя: "Не отсылайте меня домой, ваше величество! – говорила я голосом отчаяния, – не отсылайте! я умру там! непременно умру! Не заставьте меня сожалеть, что не нашлось ни одной пули для меня в эту кампанию! Не отнимайте у меня жизни, государь! я добровольно хотела ею пожертвовать для вас!.." Говоря это, я обнимала колени государевы и плакала. Государь был тронут; он поднял меня и спросил изменившимся голосом: "Чего же вы хотите?" – "Быть воином! носить мундир, оружие! Это единственная награда, которую вы можете дать мне, государь!"».

Можно представить затруднение Александра. Одно дело обнаружить в рядах армии женщину, незаконно в армию поступившую, мягко пожурить её, поблагодарить за службу и отослать восвояси, и совсем другое – узаконить незаконность, порушить вековые правила и установления. Александр к его чести оказался выше предрассудков и устаревающих на глазах правил.

«…государь минуты две оставался как будто в нерешимости; наконец лицо его осветилось: "Если вы полагаете, – сказал император, – что одно только позволение носить мундир и оружие может быть вашею наградою, то вы будете иметь ее!"» При этих его словах я затрепетала от радости…».

Император произвёл её в корнеты (начальный офицерский чин в кавалерии), наградил Георгиевским крестом, велел выдать денег на обзаведение новой формой и хорошей лошадью, зачислил в элитный Мариупольский гусарский полк, при этом сообщил, что служить она и дальше будет в мужском качестве под фамилией Александров, производной от имени императора. Дурова таким образом становилась чем-то вроде крестницы императора. Что и говорить, служебная поддержка ей теперь была обеспечена на высочайшем уровне.

В конце аудиенции произошёл трогательный, характерный и для Александра, и для Дуровой, эпизод. Говорили они в кабинете царя один на один, так он, по-видимому, распорядился. Александр дал ей понять, что разговор окончен, что она может идти. Дурова, глаза которой всё ещё застилали слёзы, теперь уже слёзы радости, а голова от волнения шла кругом, никак не могла открыть дверь кабинета, не понимала, что бронзовую ручку надо повернуть. Александр с улыбкой подошёл, сам повернул ручку, открыл дверь и выпустил визитёршу. Кто ещё мог бы похвалиться тем, что дверь ему своей рукой открыл царь?

Остаётся пояснить, кто и каким образом раскрыл армейско-гендерный секрет Надежды Дуровой, да ещё и довёл его до императора. Секрет свой раскрыла сама Дурова. Перед отправлением её полка на театр военных действий она впервые после побега из дома написала отцу письмо. Рассказала, где теперь она, кто теперь она, покаялась перед отцом и на всякий случай – на войну ведь идёт! – попрощалась. Отец, у которого были связи в высоких армейских кругах, написал знакомому генералу письмо с просьбой отыскать беглянку, тот переслал письмо другому генералу, дошло и до уланского полка, где Дурова служила. Доложили на самый верх, а там дошло и до императора, уж больно необычным было дело, никто не знал, как к нему подступиться. Что и как решил император, мы теперь знаем.

 

 

*   *   *

 

Она прослужила и провоевала ещё добрый десяток лет. В отставку вышла в 1817 году в чине штабс-ротмистра, то есть, в том же чине, в котором вышел в своё время в отставку её отец. Теперь, конечно же, начальство знало, кто такой этот Александр Андреевич Александров. Знали многие, но вида не показывали, таково было повеление свыше. От царя было указание помогать ей денежно из казны, и она несколько раз за такой помощью обращалась. Две тысячи, тысяча, пятьсот рублей выдавались ей беспрепятственно. Экономно тратить деньги она, по-видимому, не умела, в чём открыто признавалась в «Записках»:

«Не знаю, что мне делать! деньги исчезают как дым и куда, не понимаю. Я не играю в карты, не пью вина, ничего не покупаю; но как только обращу ассигнации в серебро, то эти злотые, гроши, двудестувки сведут меня с ума и рассыплются как прах. Стыдно мне просить опять, и ещё так скоро, у государя денег, а нет другого средства».

К 1812 году она поручик, в этом чине и в должности командира полуэскадрона она встретила наполеоновское нашествие, начало Отечественной войны. Тяжело переживала долгое отступление армии, мечтала, как и все офицеры, о генеральном сражении. Под Бородином неприятельское ядро скользом ударило её в левую ногу, получилась контузия, поначалу казалось, что лёгкая, но вскоре нога стала болеть, распухла, посинела. К медикам не обращалась, лечила ногу сама примочками и компрессами.

По завершении сражения у неё случился конфликт с командиром полка, который в сердцах накричал на неё за какую-то неочевидную провинность. Она оскорбилась, села на коня и поехала прочь, то есть оставила свой полк и свой эскадрон. Самовольно. В военное время. Другому такое с рук не сошло бы. А поехала она не куда-нибудь, а в ставку главнокомандующего, то есть к Кутузову. Он её принял, выслушал и разрешил в полк более не возвращаться, остаться при нём в качестве ординарца. Понятное дело, он знал, кто она, знал отношение к ней государя. Воистину, не имей сто рублей, а имей одного покровителя, только чтобы им был русский император. Несколько дней она добросовестно служила при Кутузове, потом он заметил её хромоту, расспросил о контузии и повелел отправляться домой на лечение. Ей оформили отпуск, выдали прогонные деньги, и она отбыла с театра военных действий. Не насовсем, но довольно надолго.

Потом она участвовала в преследовании отступающей французской армии, в изгнании её из страны, была и в заграничном походе русской армии, служила добросовестно, что называется, «без дураков», домой вернулась из Европы в 1816 году, а там недалеко было и до отставки, которая произошла, как мы уже сказали, в 1817 году. Императором России был всё тот же Александр Первый, её покровитель, так что пенсию ей назначили вполне достойную.

 

 

*   *   *

 

Любые мемуары субъективны и неполны. Никакой мемуарист не скажет о себе всего, умело обойдёт свои белые или тёмные пятна, без каковых живого человека не бывает. Иногда мемуары для того и пишут, чтобы затемнить или забелить самые, возможно, интересные, но неудобные для мемуариста места. Порой это делается без злого умысла, инстинктивно, рука сама уводит человека от опасных мест. Чаще автор заранее знает, какие места в его жизни лучше всего обойти стороной: о чём не сообщаешь публике, того вроде бы и не было. Когда ещё узнает публика, да и узнает ли, а если и узнает, далеко не пойдёт, поговорят в каких-то кругах, посудачат и затихнут. Мемуары ‒ вот они, оттиснуты в типографии на бумаге, а пересуды ничего не весят, по воздуху, как тополиный пух, плавают…

Не странно ли, что Дурова в своих «Записках» не указывает год и место своего рождения? Ну, ладно, место – бог с ним, военная служба отца определяла полукочевую жизнь семьи, место рождения в таком случае могло быть любым. Но год-то как было не указать?

Читатель, задавшийся этим вопросом, вынужден соображать и высчитывать. Если дом она покинула, как совершенно точно указала, 17 сентября 1806 года, и было ей при этом, как опять же она указала, шестнадцать лет (в другом месте написала, что ей «семнадцатый»), то, получается, родилась она в 1790 году. Арифметика, и всего лишь. Однако много позже и без связи с мемуарами в биографии указала год своего рождения 1788-й. Следовательно, в день отъезда ей было вовсе не 16, а уже 18 лет. Очень и очень большая для девушки разница. Но откройте любую сегодняшнюю официальную, то есть проверенную и заверенную историками её биографию, и вы с удивлением узнаете, что родилась Надежда Дурова в 1783 году. Это значит, что в день тайного ухода, бегства из отцовского дома ей было никак не меньше 23 лет. Более чем существенная разница! Двадцать три года в те времена, это взрослая женщина, чаще всего замужняя и мать семейства…

Приготовьтесь удивиться ещё больше.

Она таковой и была – и замужней, и матерью семейства. Те же историки без труда раскопали, что восемнадцати лет от роду, то есть приблизительно году в 1801, она сочеталась браком с местным сарапульским чиновником В. С. Черновым, а через год у них родился сын, названный Иваном. И никаких признаков брака по расчёту или по принуждению. Да и кто мог бы её принудить, отец её любил, был с нею обходителен, а В. И. Чернов как должностное лицо находился у старшего Дурова, городничего, в подчинении.

Как соотносить этот факт биографии Н. А. Дуровой ‒ да нет, получается, что Н. А. Черновой! ‒ с тем, что она написала?.. (кстати, отец, разыскивая свою беглую дочь, указал и её фамилию по мужу, и её девичью фамилию)… Соотносить, на наш взгляд, следует спокойно и с должным пониманием. Омолодить себя хотя бы в мемуарах – дело для женщины обыкновенное, почти законное. Воспоминания её написаны живо, в литературном отношении ярко и сочно, местами воспринимаются как беллетристика. Отнесёмся же к её хитростям и умолчаниям как к художественному приёму, романтизирующему героиню и ситуацию в целом. Муж, ребёнок, двадцать три года вместо шестнадцати – это было способно понизить читательский энтузиазм, о чём Дурова интуитивно подозревала. Понимали это, по-видимому, и её издатели, которые не могли не знать подлинную историю кавалерист-девицы.

Стоп!.. Какая же она девица? Не девица – дама. Причём, даже не вдова. Кавалерист ‒ вне всякого сомнения, но только не девица. Не девушка, не барышня, не мадмуазель, не миссис, не фроляйн. Барыня, госпожа, матушка, мадам, мисс. Вот где камень преткновения для литературоведов и историков. Как совместить два эти противоречия – почему её назвали и до сих пор называют «девицей» без всяких сколько-нибудь внятных оснований…

И много недоумений ещё остаётся у читателя, случайно узнавшего деликатный секрет её биографии.

Из какого дома убежала она в армию – из мужниного или отцовского?

Муж имел по тогдашним законам право истребовать свою жену откуда бы и от кого бы то ни было буквально силовым способом; так принял ли он к этому какие-либо меры?

Знали или не знали в армии, а главное, знал ли император о её замужестве? (судя по всему, не знал, иначе поступил бы по-другому).

Куда делись впоследствии муж и сын, почему о них нигде ни слуху ни духу?

Почему закону и логике вопреки она везде – Дурова, но нигде не Чернова?

Как удавалось ей, женщине, служа в армии, в течение нескольких лет выдавать себя за мужчину, имея в виду вовсе не одежду и армейскую должность, а всякие неизбежные физиологические обстоятельства?

На эти и другие подобные вопросы ответа в её мемуарах мы не найдём.

Если добавить к этому неподтверждённый слух о том, что убежала она из дома и прибилась к казачьему полку не просто так, а последовав за неким казачьим офицером, с которым у неё был роман, история кавалерист-девицы приобретает, согласитесь, особенный смысл, не вполне официальный и хрестоматийный.

 

 

*   *   *

 

 «Записки кавалерист-девицы» не являются мемуарами в полном смысле этого слова. Частично их можно считать именно записками – дневниковыми записями, говоря проще. На это указывают многие текстологические особенности, на это впрямую указывает в тексте и сам автор. В армейской своей жизни, на привале, на постое, в любую минуту отдыха она обстоятельно записывала события дня или нескольких минувших дней. Такие фрагменты «Записок» словно живые, от них исходит ощущение прямого общения с автором, чьё перо похвалил и приравнял к пушкинскому перу Виссарион Белинский. Другие фрагменты, относящиеся к ранним её годам, носят характер воспоминательный.

«Записки кавалерист-девицы» особенно ценны тем, что являются одновременно историческим документом и литературным произведением высокого уровня. Загадки, недоговорённости, белые пятна личной жизни автора никоим образом не могут принизить их важность, а сама Надежда Дурова давно и прочно заняла своё место среди легендарных исторических и литературных героев России на долгие времена.

 

 

июнь 2026 г.