HTM
Номер журнала «Новая Литература» за ноябрь 2021 г.

Дмитрий Оболенский

сверхНОВАЯ

Обсудить

Повесть

Опубликовано редактором: , 6.08.2008
Оглавление

3. Глава 3. Петр Пустынный. 9 декабря.
4. Глава 4. Максим Романов. 9 декабря.
5. Глава 5. Петр Пустынный. 17 декабря.

Глава 4. Максим Романов. 9 декабря.


 

 

 

Третий призывной клич не быть последней сволочью и немедленно уколоться, все-таки заставил меня приподнять голову от подушки и промямлить в сторону двери: «Уже иду». В ответ послышалось укоризненное: «Ты это уже два раза говорил, бесстыжий. Я включаю свет, другие способы на тебя никак не действуют». Я хотел сказать, что действуют, но было слишком поздно. Послышался щелчок выключателя и тут же от лампочки со скоростью триста тысяч километров в секунду побежал предательский поток яркого света и ударил по беззащитным полуоткрытым глазам, заставив зажмуриться и быстро натянуть на голову спасительное одеяло. Черт бы побрал этого Яблочкова! Больше всего на свете сейчас хотелось поплотнее закутаться в это теплое одеяло, и, смирившись с тем, что ты последняя сволочь, мирно захрапеть. Поборов в себе эти слабовольные настроения, я мысленно досчитал до десяти и, резко сбросив одеяло, сел на кровати. Глаза постепенно привыкали к яркому свету и вокруг стали прорисовываться очертания предметов. Я протяжно зевнул. В комнате не было никого, кроме меня. Даже Никитич куда-то укатил, только перед его кроватью, на полу, валялось мятое полотенце, упавшее со спинки. Вместо утренней гимнастики, я ограничился поднятием этого полотенца и торжественным водружением его обратно на место. Поплескав воды себе на лицо и почистив зубы, я, все так же немилосердно зевая, направился в коридор, где и наткнулся на Петьку. Для столь раннего часа он выглядел вполне живенько, если не сказать большего. Вместо приветствия, из моих недр вырвался лишь еще один затяжной зевок. Пустынный приплясывал на месте, держась рукой за ягодицу и бубня вполголоса какие-то проклятья. Все это свидетельствовало лишь об одном: сегодня дежурит его «любимая» сестра – Варвара Николаевна Куклоедова. Услышав мой широкий «Прив-е-е-е-ет», он развернулся и мигом проскакал разделявшие нас несколько метров. Как всегда не поздоровавшись, он вдруг начал хныкать, заглядывать в глаза, требуя сочувствия.

– Тикать мне надо отсюда, Максимка. Тикать! Чую, нельзя мне больше здесь оставаться, понимаешь? – он оглянулся на процедурную и заверещал полушепотом. – Заколет она меня, ей богу заколет. Если не в следующий раз, то через один, уж точно. Ну, куда это годится! Моя попа не готова к таким перегрузкам, она же в конце концов не объект для бурильных работ...

На этом поток информации, извергающийся из его рта, иссяк.

– Язык бы тебе следовало подрезать, Петро. Глядишь и проблем стало бы меньше… И у тебя, и у других, – жестко констатировал я, собираясь обойти его и пройти в процедурную. – В следующий раз будешь более политкорректен, когда снова надумаешь Варваре свои сны про «факи» рассказывать.

Петька перестал подпрыгивать, но только на секунду.

– Надо же что-то предпринимать, а то потом поздно будет – не унимался Пустынный. – Ты только представь: придешь ты в одно прекрасное утро на уколы, а там я на полу голозадый лежу и кровь из нескольких скважин на заднице так и хлещет, так и хлещет. А рядом Варвара сидит и хохочет как Фредди Крюгер. Что молчишь? Не веришь? Да, брат, так и бывает в нашей непредсказуемой жизни. Потом еще в некрологе напишут: мол так вот и так жил на свете Петр Пустынный, и вроде парень был ничего, но к сожалению безвременно покинул нас по причине слабости тазобедренных мышц, не выдержавших напряженного курса стационарного лечения, – Петька мечтательно посмотрел наверх, представляя эту надпись на первых полосах утренних газет.

Чтобы не слушать дальнейшие размышления несостоявшегося нефтяника Пустынного о пагубных воздействиях бурильных установок и горнодобывающих шахт на состояние верхних слоев земной коры, я отодвинул Петьку в сторону и уверенно вошел в процедурную. Навстречу пахнуло привычным запахом спирта и хлорки. Варвара Николаевна парила между шкафчиками, если так можно выразиться, учитывая ее комплекцию, и мурлыкала себе что-то под нос. Такой довольной я ее еще не видел.

– Здравствуй, Романов! Как жизнь? – осведомилась она, набирая шприц.

– Пассивна. Как и все в этом заведении…

Она обернулась.

– Так добавим же в нее больше активности.

Слова Варвары Николаевны не разошлись с делом. Как стрела Чингачгука, вонзилось в мои мягкие ткани стальное жало иглы, переполняя меня активностью. Я попытался абстрагироваться от происходящего. Представим, как где-то в далекой Сибири, на нефтедобывающей вышке, на глубину уходит сверлильный бур…

 

 

…Когда я снова появился в коридоре, в нем уже никого не было, в том числе и великой жертвы несанкционированных бурений. Видимо он нашел более благодарного слушателя или засел где-нибудь в укромном уголочке, чтобы в гордом одиночестве истечь кровью и на последнем издыхании нацарапать на стенке изобличающую надпись «Убийца-Варвара…», после чего со спокойной совестью забиться в предсмертных конвульсиях. Стоп, хватит. А то у меня вроде бы тоже появляются признаки буйной фантазии… Может это заразно? Если еще месяцок здесь вместе пролежим, глядишь и я подвергнусь Варваровским репрессиям за слишком усердное разглашение собственных сновидений.

Я посмотрел на часы – было еще очень рано. В голову заползла недурная мысль последовать общему примеру и прилечь еще на пару часиков. Очень заманчивая идея. Этим я пожалуй и займусь, но раз уж встал, то надо что ли покурить сходить.

Спускаясь вниз, уже на первом этаже, я расслышал приглушенные звуки гитары, доносящиеся из подвала. Бойкий перезвон струн, разносящийся снизу, казался совсем чужеродным в умиротворенных коридорах еще не проснувшейся больницы. Эти сухие потрескавшиеся стены не привыкли слышать звон струн, и сейчас, настороженно прислушивались, они испуганно отталкивали незнакомые звуки так, что те еще долго летели по коридорам и постепенно таяли в лабиринтах этого странного творения зодчества. Свернув за угол, я наконец увидел самого музыканта – Петруня развалившись сидел на скамейке и хриплым голосом с воодушевлением напевал какую-то кустарную песенку. Слушателей было немного, а точнее совсем не было, кроме крошечного серого комка шерсти, внимательно наблюдавшего за артистом своими бусинками-глазами. Но Петьку это вовсе не смущало – оно и понятно, ведь когда душа поет неважно слышит ли кто-нибудь или нет, главное – выпустить наружу скопившуюся внутри энергию, а ее как я понял у Пустынного было не просто много, а на много-много электростанций. Смысл песни был несложен и доступен для понимания даже ребенку. Вкратце это выглядело так: в одной простой советской семье жил обычный железный, грубо оцинкованный мальчик с простым русским именем Электроник. Учился в школе, разводил собак, а по выходным проходил антикоррозионную обработку. Ла-ла-ла-ла-ла. Ла-ла-ла-ла-ла. А в такой же простой американской семье, жил непростой, но в общем-то неплохой, американский дядя Терминатор с хромированными бровями. Работал на ДетройтВторМете дегустатором жидкого металла, помогал психбольным и раз в пять лет убивал плохих Терминаторов. На-на-на-на-на. На-на-на-на-на. И все было хорошо, но вдруг у Терминатора «полетела» аналоговая интегральная микросхема К145ИК18. Тогда пошел он к Электронику и сказал: «Мне нужна твоя аналоговая интегральная микросхема К145ИК18», но услышал в ответ: «В таком случае тебе придется вначале найти мою кнопку». И завязалась тут битва двух роботов. И длилась она пять минут, пять секунд и пять десятых секунды. Электроник победил по очкам, но Терминатор применил запрещенный прием «самоуничтожение» и взорвал весь мир. Пар-ба-ра-ба-ра-ба-ра-ба-рам. Пар-ба-ра-ба-ра-ба-ра-ба-рам. Давайте жить дружн-о-о-о-о. Е-е-е.

Петька в последний раз ударил по струнам и тут же отставил гитару в сторону.

– Сам сочинил? – спросил я.

– Конечно. Кто ж еще. Вначале это задумывалось как саундтрек к фильму, но потом все почему-то сорвалось и кино не сняли. А песня вот осталась.

– Все в будущем.

Пустынный встал, взял гитару и перебросил ее за спину.

– Не знаю, что там в будущем, а в настоящем я безумно хочу еще поспать. Рань еще несусветная.

– Согласен.

Мы пошли подниматься по лестнице. За окном появлялась предрассветная дымка. Через час будет светло…

 

 

… После обеда я сидел на диване и боролся с рвущейся наружу отрыжкой. Проигрывать не хотелось, но все к этому шло. Ко мне подсел Петя. Вид у него был нахмуренный и задумчивый. Я хлопнул его по плечу.

– Чего грустим, инженер?

– Да вот хотел у тебя совета спросить… Я сегодня к Алинке напросился вечером на пост таблетки раскладывать, ну там чайку с конфетами попить… Только загвоздочка одна – не знаю что одеть, у меня из одежки только футболки, – Петька стал усиленно чесать свою тыквообразную голову.

– Не сокращайся, Петр! Ты обратился по адресу. Скажу тебе как инженер инженеру… – я не смог договорить, потому что предательская отрыжка все-таки вышла из меня с сопутствующим звуком. – Упс. Так вот, скажу тебе как инженер инженеру: во-первых, наденешь своих «хомячков», штаники это вообще не проблема – вот в этих и пойдешь, а лучше тельняшки на голое тело ничего по определению быть не может. Хотя знаешь чего? У меня эластичный бинт есть, сделаем тебе бабочку и будешь как Playboy в тельняшке.

Петька недоверчиво посмотрел на меня.

– У меня же на тельняшке пятно кровяное после капельницы…

– Не хлюпай, парень! Знаешь как девчонкам раненые зайчики нравятся?! Просто жуть… Если что-то не так пойдет, то на жалость надавишь… Шучу! Успех я тебе гарантирую полный.

– Смотри у меня, Макс. – Петька погрозил мне пальцем.

– Да, и вот еще что, о конфетах к чаю. Сейчас я разрушу все твои представления о питании врачей и лиц к ним прилегающих. Готов? Тогда слушай: почему-то существует стереотип, что весь медицинский персонал питается исключительно бананами, шоколадками и конфетами. Так вот, мой дорогой друг, это величайшее заблуждение человечества! Просто много сотен лет назад какой-то чудак принес своему знахарю в качестве оплаты за лечение кусок сахара или еще там что-нибудь сладкое – это не столь важно. И с тех пор каждый больной считает своим долгом угостить доктора шоколадом. Врачей уже давно воротит от сладкого, но больные принимают это за ненужную скромность и все равно шепча на ухо: «Возьмите доктор, возьмите, вы меня обижаете», суют им в карман ненавистные конфеты и шоколадки. Ну почему они не могут угостить их шашлычком, бутылкой вина или хотя бы сувенир подарить в знак благодарности. Не становись же и ты Петр на этот путь заблудших, – закончив этот длинный монолог, я достал носовой платок и высморкался.

Петька с интересом дослушал меня и вынес вердикт:

– Даже боюсь предположить, Максим, чем тебе насолили в этой жизни шоколадки и конфеты, раз ты их так ненавидишь…

– Ничем, Петруня, ничем. Я всего лишь неравнодушен к судьбам отечественных врачей-диабетиков! – воззвал я.

Петька опять почесал свою тыкву и осторожно произнес:

– Как бы тебе сказать… В общем коробка-то конфет у меня давно валяется, а шашлычком в больнице не особо разживешься.

Я понимающе похлопал его по плечу.

– Да знаю я все, Петька. Просто так – наболело.

Осмотрев его придирчиво с головы до ног, я нашел одну деталь, срочно нуждающуюся в водных процедурах.

– Ты голову свою давно мыл, Казанова?

Пустынный встрепенулся и побежал к зеркалу. Там он запустил в шевелюру пятерню и, приподняв ее, вынул пальцы. Волосы остались в вертикальном положении.

– Печально, – констатировал он.

– Ну а помыть не судьба?

Он вздохнул и начал приглаживать волосы.

– Да уж… А ты знаешь, какая очередь в ванную? Надо полдня простоять, чтобы насладиться прелестями горячей воды.

Он был прав. Я сам видел как почти с утра до вечера кучка людей толпится у двери напротив туалета с гордой надписью «Душевая». Они стояли с полотенцами и изредка горестно вздыхали, слушая звуки льющейся воды и плескания какого-то счастливчика. Действительно, печальное зрелище. Тут меня осенило.

– Постой! Петька, ее же на «тихий час» закрывают. Надо просто подмазать дежурную и мойся сколько душа пожелает.

– Да думал я уже об этом, Макс…Но ты же знаешь, кто сегодня дежурит, она меня и на километр к душевой не подпустит, – и Петька презрительно покосился в сторону поста.

– Не преувеличивай, Петро! Договоримся. Варвару я беру на себя.

– Ты слишком много на себя берешь, – сострил Петька.

– Не бойся... У тебя есть, чем подкупить Варвару?

Он кивнул.

– Небось шоколадка?

Он расплылся в улыбке и опять кивнул.

– Тьфу, деревня… Ладно. Что делать – шоколадка так шоколадка. Пошли.

Я поднялся и пошел в палату, слыша, как сзади покряхтывая встал Пустынный и, нарочно пришаркивая по скользкому линолеуму, поплелся за мной. «Тихий час» уже начался и поэтому в коридоре почти никого не было. Проходя мимо процедурной, я увидел через открытую дверь копошащуюся там Варвару Николаевну. Тихо скрипнув дверью нашей палаты, я пропустил Петьку вперед, а сам остался стоять в проеме. Виктор Никитич уже тихо сопел во сне, и с минуты на минуту это должно было перерасти в полноценный храп. Петька быстренько нырнул в тумбочку и стал вытряхивать оттуда все нужное для мытья. Я с удивлением наблюдал, как на кровать летели шампуни, мыла, крема, мочалки, гели, пенки, бальзамы и еще что-то. Ничего не скажешь, серьезная заявка на участие в финале. Последней, но отнюдь не по значимости, упала в эту кучу плитка шоколада.

– Вроде все, – стараясь не шуметь, сказал Петя.

Я скептически оглядел эту кашу-малу и вполголоса спросил, не без сарказма:

– И это все? А эмалированную чугунную ванну ты что же, в тумбочке так и оставишь?

– Чего ты говоришь? – шепотом спросил Петька и приложил ладонь к уху.

Я махнул на него рукой и вышел в коридор. Через десять секунд появился и он, навьюченный огромным пакетом с банными принадлежностями.

– К тебе легче душ принести, чем тебя к душу, – сказал я и постучал себя по голове.

– Поверь мне, Максимка, ничего лишнего я не взял.

– Ну слава богу. А то бы тебе еще носильщика надо было… Ладно, пошли, Мойдодыр хренов.

Процедурная комната была уже закрыта и нам пришлось отлавливать Варвару в коридоре. То есть, конечно, не отлавливать. Просто когда мы преградили ей путь, она сочла возможным остановиться, а не пройти дальше, раскидав нас в разные стороны. Беседа наша затянулась, несмотря на то, что я никогда не страдал косноязычием и в достаточной степени владел даром убеждения. Все это время Петя стоял позади и делал то заискивающие, то молящие глаза. Должен признаться, это получалось и него весьма и весьма убедительно.

– …Смилуйтесь же, Варвара Николаевна, над бедным несчастным Петенькой. Вы же не хотите увидеть, как его тело будет растерзано миллионами бактерий…

Тут же я ощутил, как Петька сзади еле заметно дернул меня за рукав. Да, конечно… по его мнению она только об этом и мечтает.

– Там же русским языком написано время работы душевой. И это время, как вы могли заметить, не сейчас, – не унималась Варвара.

– Да какая по большому счету разница когда мыться? Петьке вот все равно, душу я думаю тоже. Или вы думаете, что Пустынный вам «тихий час» нарушит? Он же туда мыться идет, а не партию Тореодора исполнять! – я воззвал к ее пониманию, но, честно говоря, уже безо всякой надежды на успех.

Ответ был короток и емок.

– Нет. Не по правилам.

Оставалось одно. Я сделал знак Петьке и он, погрузившись в свой пакет, извлек из него последний наш аргумент – шоколадку. Варвара мигом смекнула, что к чему, но сразу отвела глаза в сторону, притворяясь чистой и невинной, как капля росы.

– Понимаете, Варвара Николаевна. Дело же ведь вот какое: к Пете сегодня любимая девушка придет, а он в таком виде, – я настырно вложил плитку в ее руки и она тут же исчезла в боковом кармане халата. – Можно же сделать исключение в таком случае…

Варвара посмотрела на Петьку, подняла глаза кверху, выдержала поистине театральную паузу, и, наконец, снисходительно произнесла:

– Ну раз такая ситуация, то ладно. Иди помойся, горе ты мое луковое…

Она дала ему ключи, и мы, все довольные, разбрелись в разные стороны: Варвара Николаевна направилась в ординаторскую, держа одну руку в кармане, Петька пошлепал в ванную, по пути громыхая своим баулом, ну а я пошел в палату послушать музыку и, может быть, подремать. Засунув наушники в уши, я улегся на койку. Дверь в палату я оставил приоткрытой – спертый воздух, накопившийся за полдня внутри комнаты, не давал нормально дышать. Хотя… Да, заелся ты, браток – я вдруг вспомнил, как во время работы в стройотряде мы жили вдесятером в еще меньшей комнатке, спали на двухярусных кроватях, белье на которых становилось серым через неделю; по выходным ели суп из одного цементного ведра, на дне которого был еще раствор, а вечером, который незаметно перетекал в ночь, мы пили пахучий самогон из одной кружки, заедая его одним румяным яблоком. И еще я вспомнил, какой там вечно стоял запах, в независимости от того, проветривали комнату или нет. Там был запах пота и отсыревшего табака, запах взбитой ногами пыли и спирта, запах вселенского раздолбайства и … чего-то еще, там точно был запах чего-то еще, но я забыл чего…

Мои полудремные мысли были прерваны внезапной миграцией людей в белых халатах по направлению к туалетам. Они проскальзывали один за одним, спеша куда-то. Мимо двери промчалась Варвара, по пути наградив меня испепеляющим взглядом. Уже догадываясь, кто виноват в этом переполохе, я снял наушники. Через секунду я упал лицом в подушку, задыхаясь от истерического хохота. Разлетаясь во все уголки нашего отделения, многократно перекрывая шум воды из кранов, истошным голосом и безумно фальшивя, из душевой звенела партия Тореодора…

 

…Еще мокрого, но до неприличия довольного Пустынного, под конвоем привели в палату. В то время как на него со всех сторон неслись гневные проклятья и угрозы, он спокойно смотрел на орущих и улыбался. С таким же успехом они могли бы кричать на мою тумбочку, поскольку Петькина улыбка до ушей была красноречивее всех слов. Так улыбается мой ртутный термометр, когда я подхожу к окну, чтобы узнать температуру... Хотя об этом разговор отдельный. Мне вообще кажется, что он мне язык показывает, когда я отворачиваюсь…

– Да что мы с ним цацкаемся! Пусть Сергеевна завтра с ним разбирается! Ишь, распустился совсем. Здесь – больница, если ты забыл! И люди больные!

Все еще взывая к совести и милосердию, они вышли за дверь, не забыв гулко ею хлопнуть. Петька же, мурлыкая что-то себе под нос, плюхнулся на кровать, блаженно раскинувшись в позе морской звезды. Я вышел в коридор, надеясь смягчить пыл медсестер еще одной шоколадкой. Мне швырнули ее вслед. Когда я снова переступил порог нашей комнаты, Петька уже мирно сопел во сне. На губах у него была полуулыбка…

 

 

…Без пяти минут семь. Пустынный, извивающийся вот уже полчаса в ожидании, наконец сказал:

– Все, через пять минут начнется…

Он спрыгнул с кровати, залез в тумбочку и, после некоторого ковыряния, извлек из нее миниатюрный телевизор, который тут же был водружен на подоконник. Петька, выдернув из розетки ненужный сейчас адаптер для плеера, засунул на его место штепсель от телевизора. Экран замелькал и успокоился. Матч еще не начался, показывали рекламу.

– Чего-то я забыл… Точно, вспомнил!

Он опять устремился к тумбочке, погрузился в нее обеими руками и, пошелестев пакетами, вытянул на свет футбольный шарфик с символикой сборной.

– А теперь – футбо-о-ол! – нараспев прокричал Петька, победно вскинув его над собой.

– Может у тебя там еще и для меня шарф найдется?

Распаленный Петруччо не услышал иронии в моих словах, и, прыгнув на кровать, проскандировал:

– Н-е-е-т!

Наконец из телевизора донеслось: «Дорогие любители футбола, мы приветствуем вас на товарищеской встрече сборных России и Северной Кореи. Вы следите за прямой трансляцией… ». Петя как подкошенный упал на кровать и стал жадно всматриваться в экран. Там оглашали составы команд.

– Нет, ну ты прикинь! Опять с одним нападающим! Против Кореи! – он досадно ударил рукой о кровать.

– Печально, – сказал я.

– Не то слово. Это наверное, чтобы запутать соперника, усыпить его внимание – он мне загадочно подмигнул. – Наши всегда так: вначале прикидываются дурачками, потом бац – пропускают три гола, а уже потом, когда соперники расслабились, тогда берегитесь, у-у, – Петька поднял палец вверх. – Тогда наши приступают к осуществлению второй части коварного плана – затоптать, задавить, пойманного на крючок соперника. Но вот не задача! Опять бац! – фатальное невезение! Ну не летит мячик в ворота, хоть ты тресни. Они его и с десяти метров и с пяти бьют, а он все не летит и не летит! Да еще и время как некстати заканчивается – девяносто минут слишком малый срок для таких глобальных стратегий…

– Пивка бы сейчас, – я мечтательно вздохнул.

– Ну да, ну да… – через плечо обронил Петька.

Взлохмаченный и возбужденный Пустынный, сидящий по-турецки на кровати, в тельняшке и с шарфом на шее… Да, именно так я и представлял себе палату с душевнобольными… Матч между тем уже начался, но я больше наблюдал не за его ходом, а за переживаниями Петьки. Он то и дело делал круглые от ужаса глаза и хватался за голову , наполняя воздух вокруг различными выкриками типа: «Налево отдай, свинья слепая» и «Оффсайды придумали трусы». Он, не отрывая взгляда от экрана, выудил откуда-то из-под матраца пачку чипсов и, оторвав зубами уголок, закинул полную пригоршню в рот. Я вдруг подумал, что это может его единственная радость здесь. В смысле футбол конечно, а не чипсы. «…Смотри-ка, а судья тоже узкоглазый!». Еще никогда за время моего пребывания здесь я не видел его таким естественным и жизнерадостным. «…Не получается обвести, задави его интеллектом!». Полупустая пачка чипсов полетела в экран миниатюрного телевизора, рискуя лишить того равновесия. «…Бей, родной, ну бей же!». Отвергнутая упаковка мягко ударилась об экран и величественно спикировала вниз, извергая из себя хлопья жареной картошки. «…Бей этого мазилу, никакой он нам не родной! Оторвите ему ногу, братья!». В таком духе прошел весь первый тайм. Когда судья дал свисток на перерыв, мы также отправились на перекур. Петя делился своими соображениями об игре команды.

– Нет победного духа в сборной, нет единой объединяющей идеи. Одни играют, чтобы получить место в сборной, другие, чтобы его не потерять, а третьи только для того, чтобы вмазать хорошенько по этому мячу и неважно куда он полетит, лишь бы только вмазать и у-ух хорошо-о-о, – Петька изобразил это действо весьма убедительно. – И есть еще парочка чудаков, которые играют для того, чтобы выиграть. Это называется в семье не без урода.

– Не очень ты жалуешь нашу команду, Петро. Будь к ним поснисходительней что ли… – сказал я, поднимаясь на нашу «курительную» площадку.

– К черту снисходительность и жалость! – запальчиво сказал Петька. – Они же за это деньги еще получают! Я так понимаю: если уж вышел играть, то играй до конца или не играй вообще. Если твоя команда не выиграла и ты после финального свистка не падаешь на газон от усталости, значит тебе нечего там делать – вешай бутсы на гвоздь и иди подавать мячи.

– Злой ты… – усмехнулся я.

– Жизнь такая! – повышенным тоном вдруг выкрикнул он. – И вообще хватит надо мной смеяться! – он стукнул кулаком о перила.

Я в удивлении застыл на месте. Петька же, не глядя на меня, достал пачку и подкурил. Он несколько раз подряд затянулся, выпустил вверх длинную струю дыма и, наконец, произнес спокойным голосом:

– Извини… – он опять сделал затяжку. – Мне просто нельзя перевозбуждаться.

– Да ничего, проехали… – неуверенно сказал я.

Мы в тишине докурили и также молча пошли обратно. В коридоре нам встретилась Алина, при виде которой Петька сразу просветлел. Под честное слово вести себя тише, нам великодушно разрешили досмотреть матч. Хотя не думаю, что Алина восприняла это слово всерьез.

Во втором тайме Петька был более сдержан: сидел уже не как на иголках, да и высказывания его отличались большей корректностью, чем раньше. Он иронично отзывался об игре и даже допустил мысль о возможности неблагоприятного исхода матча. Но все эти пессимистические настроения улетучились в ту секунду, когда мяч изнутри всколыхнул сетку чужих ворот. Петруччо рванул шарфик вверх и взревел нечеловеческим голосом:

– Го-о-о-ол!!! Го-ол! Да-а-а!

Я вскочил как ошпаренный и зашипел на него:

– Тише, Петька! Сейчас Алинка придет пистонов вставлять, будет тебе гол!

Но он как будто не слышал меня. Вместо успокоения, Пустынный вскочил на койку и стал прыгать на ней, размахивая шарфом как казачьей шашкой. Кровать утробно крякнула, но выдержала столь неожиданный напор.

– Корейцы, домой! Рос–си-я! Рос–си-я!

В палату ворвалась предсказанная мною Алина и, не обращая ровно никакого внимания на Петьку, выдернула шнур из розетки и унесла телевизор. Пэпэшка не апеллировал. Он остался стоять на кровати с безжизненным шарфом в руке, провожая грустным взглядом то ли телевизор, то ли Алину. Когда дверь с шумом захлопнулась, он в расстроенных чувствах рухнул на одеяло. Я, памятуя о его недавнем «взрыве», воздержался от комментариев.

– Нехорошо получилось. Обещал ведь не кричать, – он обхватил колени руками и стал в такой позе покачиваться взад-вперед. – Нехороший человек…

– Не расстраивайся, Петро. Там ведь минут пять оставалось до конца-то...

– Да хрен с ним, с футболом. Алинка мне совсем доверять перестанет…

Я почесал маковку.

– Сегодня при встрече извинишься, она и простит. Она же добрая и отходчивая, как я посмотрю.

Петька отпустил колени и с размахом плюхнулся спиной на подушку.

– В принципе ты прав. Так я и сделаю, – он кисло ухмыльнулся. – А с футболом то, все-таки ни хрен с ним… Жаль…

– Выиграют, выиграют они, не беспокойся. Когда кстати реальные отборочные матчи на чемпионат мира будут?

– По-моему в конце февраля… Но в любом случае им там ничего не светит.

– От тебя ли я слышу такие пессимистические прогнозы? Сборная России еще станет чемпионами мира, вот увидишь, – уверенно подытожил я.

– Если только по пьяни, – сказал Петя. – Хотя знаешь, я пожалуй соглашусь с тобой – наши действительно по теории вероятностей когда-нибудь станут чемпионами. Но это произойдет случайно и конечно же только на один цикл. А знаешь почему?

– Не знаю, расскажи дураку.

– Потому что стать первым легко, даже очень легко. Гораздо труднее им оставаться.

Петька взял с тумбочки початую упаковку кефира и, взболтав содержимое, опрокинул ее в рот. Он выглядел спокойным и уравновешенным, совсем не так, как в перерыве матча.

– А тебе не кажется, что ты сам себе противоречишь? – вкрадчиво спросил я.

– В смысле? – он удивленно посмотрел на меня, попутно вытирая рукавом губы.

– Ну ты там говорил, что единой идеи у наших нет, что им ничего не светит… А сейчас я уже совсем другое слышу.

– А-а… Ну знаешь, только дураки не меняют мнения, – ничуть не смущаясь сказал Петя и, насвистывая что-то, пошел выкидывать пустую кефирную пачку…

 

 

… – Да сервер это, Виктор Никитич. Сервер, говорю – старик уже поднадоел со своим недоверием.

– Точно? Ладно, как говоришь? Сер-вер. Подходит! Без тебя, Максим, в жизнь бы не отгадал, – довольный Никитич склонился с карандашом над кроссвордом.

После сытного ужина, мы в кои-то веки собрались втроем в палате. Я, блаженно раскинувшись на кровати в позе звезды, помогал деду разгадывать простенький кроссворд, а Петька сидел к нам спиной, высматривая что-то в темное окно. В углу капал кран. Обстановка от этого казалась еще более уютной и домашней.

– Звезда, выделяющая при взрыве гигантское количество энергии, способной сжечь целые системы, – медленно прочитал дед и озадаченно почесал карандашом за ухом. – Ну-ка ребятки…

– Сверхновая, – Петька впервые за долгое время заговорил, хотя от окна так и не отвернулся. – Сверхновая звезда… Она взрывается изнутри, не оставляя ничего после себя, выбрасывая в космос такую энергию, что ее вспышка перекрывает свет целых систем. Представляете, она могла жить еще миллион лет, два миллиона лет. Так же степенно светить вокруг и медленно тлеть, угасать, остывать, как костер, оставленный туристами. И вот наконец когда-то гордое светило превратится в мертвую каменную глыбу, затерянную на задворках Вселенной… Но звезда выбирает другое – яростно вспыхнуть, сгореть дотла за один только миг, один только миг вместо миллионов лет… Один миг ослепляющей мощи, чистой невероятной энергии, последнего немого крика…

А через миллион лет этот свет дойдет до нашей системы и ты глубокой ясной ночью увидишь на небе новую звезду, которой еще минуту назад не было видно невооруженным взглядом. Представьте себе, через миллион лет после своей гибели, она ярчайшей вспышкой света проносится через нашу систему дальше, в глубину космоса. И когда ты видишь эту звезду на небе, она снова горит, она снова жива, хотя бы на миг, хотя бы для тебя одного… А в голове пусто-пусто и вертится только одна единственная мысль: «Черт возьми, как же это все-таки красиво. Как красиво…»

Все молчали. Даже Никитич, позабыв свой кроссворд, уставился немигающим взглядом, поверх своих очков, в одну точку на стене.

 

 

 


Оглавление

3. Глава 3. Петр Пустынный. 9 декабря.
4. Глава 4. Максим Романов. 9 декабря.
5. Глава 5. Петр Пустынный. 17 декабря.
Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com

Мы издаём большой литературный журнал из уникальных отредактированных текстов. Людям он нравится, и они говорят нам спасибо. Авторы борются за право издаваться у нас. С нами они совершенствуют мастерство и выпускают книги. Мы благодарим всех, кто помогает нам делать Большую Русскую Литературу.




Поддержите журнал «Новая Литература»!



Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за ноябрь 2021 года

 

Номер журнала «Новая Литература» за октябрь 2021 года

 

Номер журнала «Новая Литература» за сентябрь 2021 года

 

7 причин купить номер журнала
«Новая Литература»

Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru

 

Аудиокниги для тех, кто ищет ответы на три вопроса: 1. Как добиться жизненных целей? 2. Как достичь успеха? 3. Как стать богатым, здоровым, свободным и счастливым?

 

Эксклюзивное интервью первой в мире актрисы, совершившей полёт в космос, журналу «Новая Литература».
Эксклюзивное интервью первой в мире актрисы, совершившей полёт в космос, журналу «Новая Литература».
Copyright © 2001—2021 журнал «Новая Литература», newlit@newlit.ru
Телефон, whatsapp, telegram: +7 960 732 0000 (с 8.00 до 18.00 мск.)
Вакансии | Отзывы | Опубликовать

Поддержите «Новую Литературу»!