Поворот в порт

 

 

 

Никто не вытирал его слёз.

Никто не шептал: «Всё будет хорошо».

Поэтому он научился вытирать слёзы

других и сам стал для них этой

надеждой.

 

(Моему дедушке посвящается)

 

 

Глава первая. Ненужный сын

 

Джорджу Эдмундсу исполнилось одиннадцать лет, но жизнь уже успела потрепать его изрядно. Его ступни горели от невыносимой боли из-за деревянных башмаков, насмешливо называемых голландскими матросами «кломпенами». Грубые колодки стёрли его пятки до крови, и резкая боль доставляла невыносимые мучения.

Через два месяца после отплытия из Ливерпуля ободранная кожа превратилась в жёсткие белые мозоли, постоянно напоминавшие о себе тупой болью, так же, как и холод, от которого он никогда не мог избавиться, или вечный солёный привкус во рту.

На всю жизнь врезался в его память день, когда мать подписала какие-то документы и избавилась от него навсегда, сказав, что не может больше заботиться о нём, потому что ей самой едва хватало на один кусок хлеба в день. Джорджу пытались объяснить, что мама его любит, но просто у неё не было денег на него, и она не хотела, чтобы он умер от голода, а возвращаться в ужасные, больше похожие на тюремные, условия работного дома она не могла из-за слабого здоровья. Но Джордж знал, что это было не так. Пусть он и был ещё ребёнком, но он мог отделять правду от лжи. Он знал, что больше никому не нужен, даже своей матери.

Теперь заботу о юном Джордже Эдмундсе взял на себя Британский Торговый флот, который в начале XX века был для многих мальчишек единственной возможностью выжить. Суровая жизнь часто вынуждала детей с ранних лет искать работу, и флот, нуждавшийся в юнгах, становился для них спасительной гаванью. В большинстве своём это были мальчики из беднейших семей, в том числе сироты из лондонских работных домов, для которых море было шансом получить крышу над головой и кусок хлеба. Хотя по закону минимальный возраст для приёма на борт составлял 12–14 лет, нередко на суда попадали и восьмилетние дети.

Для Джорджа Эдмундса, не по годам взрослого и остроумного, флот стал суровой школой.

Мальчишка был совсем маленьким для своего возраста, тихим и незаметным, но сила воли не позволяла ему выставлять слабости напоказ. Именно поэтому команда корабля никогда не видела его слёз, а видел их только тёмный дальний угол или его гамак в машинном отделении. Простые нары для сна, скудная еда и работа до изнеможения – драить палубу изо дня в день – были больше, чем требовалось ребёнку его возраста, считали офицеры на борту.

Деревянные башмаки он получил уже здесь, прибыв на борт босым и нищим. На нём был лишь шерстяной свитер с чужого плеча, болтавшийся как на вешалке, да в кармане снимок женщины, которая давно перестала его ждать.

Маленький испуганный зверёныш, мало что видевший в жизни, с перепачканным слезами и солёными брызгами лицом, с глазами, полными невыносимой боли одиночества, брошенный на произвол судьбы, как щенок на обочину, жил только надеждой, что, возможно, где-то в этом мире есть добрая душа, которая согреет его своим теплом, – где-то, но только не на борту. Здесь он был лишь частью команды, юнгой торгового корабля среди закалённых жизнью грубых моряков.

Он не мог мечтать о чём-то лучшем на борту, потому что такие, как он, слишком рано забывают, как мечтать. Ему оставалось лишь влачить существование одинокого, забытого всеми ребёнка. Никто не вытирал его слёзы и не шептал на ночь: «Всё будет хорошо». Жизнь была сурова и оставила его без любви и без жалости.

Но именно в этой жестокой тесноте, среди грохота двигателей и пьяных окриков моряков Джорджу удалось не сломаться и научиться проглатывать слёзы ещё до того, как они успевали скатиться по его солёным щекам. Там, внутри, они обжигали горло, но он молчал. Он также быстро понял, что надо двигаться бесшумно, делаться невидимкой, особенно когда матросы, набравшись рома, начинали звереть и жестоко подшучивать над ним. Мальчик приноровился спать одним глазом в гамаке, который раскачивался над гулко дрожащим двигателем, и это было единственным утешением: хотя бы гамак ничего от него не требовал.

Когда его пятки снова начинали кровоточить, он воровал тряпки из рундука боцмана и обматывал ими ноги, чтобы хотя бы ненадолго унять нестерпимую боль. Грубые деревянные башмаки стали частью его ног, потому что он отказался позволить двум кускам дерева сломать его дух. Его окрепший характер не позволял ему смиряться с ежедневными трудностями.

Желудок его постоянно ныл от голода, и это заставило его приобрести привычку есть очень быстро, пока корабельный кок не видит, – он старался урвать побольше, хотя бы хлеба, чтобы наполнить желудок впрок.

Всё это время он с ностальгией хранил ту самую фотографию под рубашкой, прижав к груди, она иногда напоминала ему о прежней жизни, возврата к которой уже не будет. А потом из-за регулярного воздействия солёного воздуха и воды она превратилась в бледное бесформенное пятно с размытым овалом там, где когда-то было лицо его матери. Однажды ночью, стоя на палубе под бледной луной, Джордж с рычанием и хриплым криком швырнул эту фотографию в чёрную пустоту и знал, что отныне она будет дрейфовать, намокать и исчезнет в пучине волн, навсегда закрыв дверь в прошлое. Он больше не мог плакать об утраченном счастливом времени и сказал себе, что у него больше не осталось слёз. Но как он ошибался! Он ещё не знал, что ему потребуется двадцать лет, чтобы наконец понять это.

 

 

Глава вторая. Долгий путь наверх

 

Прошло двадцать два года. Нацисты расползались по планете, как раковая опухоль. Во время Второй мировой войны торговые суда начали сталкиваться со смертельной угрозой. Жизнь в Великобритании зависела от безопасной доставки продовольствия, топлива, стали, авиационных запчастей по морю. Как раз в это время британский торговый флот и стал мишенью для немецких подводных лодок. Для немецких адмиралов это была «битва за Атлантику». Их целью было перерезать морские артерии, задушить Британию голодной блокадой. Их подводные лодки выходили на охоту группами, которые получили название «волчьи стаи», нападали ночью без предупреждения, и торговые суда уходили на дно вместе с матросами, никогда не поднимавшими оружия против Германии.

Для судна, на котором работал Джордж, каждый рейс превращался в лотерею, где проигрышем была смерть в ледяной воде, куда редко кто успевал спустить шлюпку.

Он стоял на мостике старого скрипучего судна «Попутный Ветер», трюмы которого были набиты ящиками с запчастями для истребителей «Спитфайр». К своим тридцати трём годам Джордж успел уже дорасти до капитана, и в нём трудно было узнать того маленького, худенького, босого мальчишку, впервые много лет назад попавшего на судно, которое стало его домом. Ростом он пошёл в своего двухметрового деда, которого почти не помнил, а годы, проведённые в перетаскивании канатов и перевозке грузов, превратили его в широкоплечего мужчину. Годы выживания в суровых условиях обострили его черты лица, но высокий лоб остался гладким, без единого признака морщин, а выступающая вперёд челюсть выдавала приобретённую жёсткость характера. Его нижние зубы выступали слегка вперёд, что придавало ему почти звериное выражение, и это заставляло команду беспрекословно выполнять все его команды. Но всё же иногда в его глазах могла промелькнуть глубоко спрятанная мягкость, искусно скрываемая от команды, и тогда за суровостью можно было узнать в нём совершенно другого человека. Но он не мог себе позволить быть тем человеком, так как жизнь на судне не позволяла сантиментов. А в некоторые дни лёгкая, едва заметная усмешка появлялась на его тонких губах, но одного взгляда хватало, чтобы понять, что он прошёл огонь и воду.

История Джорджа Эдмундса до сих пор удивляет его родных и близких. Он стал первым человеком в британском торговом флоте, начавшим свой путь простым юнгой, а завершившим капитаном, владеющим двумя домами – одним для души в Британии, другим, дорогим, в самом престижном районе Гонконга. Его восхождение питала тихая, давно остывшая боль человека, которого когда-то попросту забыли на берегу. «Выбросили, как старый морской сапог», – эта горькая поговорка стала для него внутренним двигателем, который вёл его сквозь шторма и годы.

Вполне очевидно, что команда его боялась, а врагов у него, слава Богу, пока было немного, но капитаны немецких подводных лодок вскоре поймут, что лучше быть его другом.

Он знал о море всё, заставляя свой разум работать без остановки: наблюдать, просчитывать, отдавать приказы команде, от которой он требовал только одного: «Повинуйтесь моим приказам без промедления!». Для своей команды, ничего не знавшей о мальчике в деревянных башмаках, он был настоящим морским волком.

«Попутный Ветер» находился в середине конвоя HX-35, направлявшегося в Ливерпуль. Вокруг них, вздымая серую Атлантику, шли восемнадцать грузовых судов – «утюгов», танкеров, сухогрузов, набитых доверху пшеницей, боеприпасами и сталью, – каждое из которых было живой артерией осаждённого острова. Они держались свободного строя, так как слишком тесный порядок грозил столкновением в тумане, а слишком широкий оставлял бреши для «волчьих стай». Они шли в сопровождении двух маленьких, вёртких, как терьеры, корветов типа «Флауэр», которые рыскали по краям конвоя, прочёсывая воду гидролокаторами и сбрасывая глубинные бомбы при первом намёке на контакт. Между ними, ближе к центру, тяжело переваливался на волнах старый эсминец, главной задачей которого было прикрывать самый уязвимый борт и, если начнётся ад, отвлекать на себя торпеды. Команды этих кораблей были измотаны до предела из-за недель без сна, бесперебойной работы с сонарами – гидролокаторами, излучавшими импульсы звуковой энергии в воду и принимавшими отражённые эхо-сигналы от подводных лодок, процесс, от которого зависела их жизнь.

Вахта Джорджа должна была начаться через несколько часов, и ему следовало бы поспать немного, но ещё мальчишкой он разучился делать это как следует, и поэтому он стоял в темноте на палубе, вглядываясь в фосфоресцирующее свечение кильватерной струи, в тени других кораблей и в корвет на горизонте, но чаще всего он вглядывался в воды океана.

Ночь была достаточно светлой из-за невероятно яркой луны, мастерски создававшей на чёрной поверхности океанских вод идеальную лунную дорожку для подводников. Условия совпадали идеально, и при желании можно было заметить след от перископа или, напротив, быть замеченным самому.

Он услышал, как сзади него штурман Томми Хиггинс, грузный, с перебитым носом и мягким сердцем ливерпулец, переступил с ноги на ногу. Он плавал с Джорджем уже три года и до сих пор не мог его раскусить до конца.

– Тихая ночь, сэр, – сказал Томми, чтобы прервать молчание.

Джордж даже не пошевелился и глазом не моргнул.

Томми, так и не дождавшись от него ответа, тяжело вздохнул и побрёл обратно к штурвалу. Ему была привычна эта ситуация. Он знал, что капитан не тратил слов на пустую болтовню, да и вообще часто открывал рот только чтобы отдать приказ. Томми помнил, как однажды капитан не произнёс ни одного слова в течение трёх дней, если не считать приказов, отданных команде. И как-то раз они даже устроили тайное пари за спиной капитана: кто сломается первым – капитан или они успеют войти в порт? Томми поставил пять шиллингов на капитана и выиграл.

Молодой матрос Дэйви Пирс, которому едва исполнилось восемнадцать, продрогший от холода и страха, был вперёдсмотрящим на левом крыле мостика этой ночью.

– Сэр? – голос Дэйви сорвался.

Джордж медленно повернул голову, словно башенное орудие.

– Да?

– Мне показалось, я что-то похожее на огонёк видел с левого борта.

Джордж перешёл на левое крыло, двигаясь бесшумно по стальной палубе. Затем степенно поднёс к глазам своего старого верного друга – бинокль – и с минуту внимательно сканировал горизонт, делая вид, что ничего не заметил. Его профессионально внимательные глаза, привыкшие за долгие годы к изучению моря, различали всё: и чёрную воду, и эту дурацкую, яркую, но как будто не спешащую расти луну, которая висела над ними старым запылённым фонарём, и кое-что ещё.

– Твои глаза подвели тебя в этот раз, Дэйви, – уверенно заметил Джордж. – Спускайся вниз, согрейся немного и отправь немедленно Робсона сюда.

Дэйви кивнул и проворно скатился по трапу, расплывшись в улыбке от неожиданной возможности согреться в тёплой каюте. Откуда же ему было знать, что Джордж тоже видел вспышку, от которой неприятное предчувствие надвигающейся беды подступало к нему волнами, но решил попридержать эту новость, обдумав её как следует и понаблюдав ещё немного. Капитан успокоил себя на время, что это просто гребень волны поймал лунный свет, но в глубине души засела мысль, что он был не единственным, кто заметил, а это уже был более настораживающий факт. Джордж отметил про себя, что внимательному и зоркому глазу Дэйви можно доверять, что могло пригодиться ему в будущем.

Спустя несколько минут на мостике появился худой и необъяснимо нервный второй помощник капитана Робсон, родом из Корнуолла. Его очки сразу покрылись испариной от холода, как только он поднялся наверх. Парень, несомненно, был опытным моряком, но уж слишком часто осторожничал. Джордж знал такой тип офицеров, которые собирают точные и неоспоримые доказательства прежде, чем принимать серьёзные решения, а здесь, в море, особенно в некоторых критических ситуациях, это могло навлечь гибель на весь экипаж. Джордж проявлял терпение, потому что мистер Робсон был покладистым, а его коронной фразой было «Есть, сэр» перед беспрекословным выполнением приказа.

– Вам нужен доклад, сэр? – спросил мистер Робсон.

– Нет. Следи за левой кормой. Там что-то чертовски странное происходит. Вон, посмотри на этот корвет – он просто дрейфует, чёрт побери.

Второй помощник капитана стал пристально всматриваться во тьму:

– Дрейфует, сэр? Что вы имеете в виду?

– А то и имею, что этот проклятый корвет потерял своё место в строю. Посмотри на кильватерную струю – её почти нет. Он сбросил ход, ради всего святого. – Джордж стиснул поручни мостика. – В конвое нельзя просто так взять и остановиться. Это вам не рыбалка в заливе. «Волчьи стаи» только и ждут, когда какой-нибудь дурак выпадет из ордера, чтобы перерезать ему горло, как больной овце. Капитан на том корвете, видимо, бездарный салага, не способный вести корабль. А может, просто уснул, паршивец, – что на военном судне неприемлемо, будь оно проклято, ни в какой форме, даже на пять минут. Господи Иисусе. Чтоб его…

Он вытер внезапно вспотевший лоб и, быстро взглянув на часы, произнёс:

– Знаете что, мистер Робсон. Я, пожалуй, спущусь в каюту на пару часов. Надо мысли в порядок привести. А вы смотрите в оба, чёрт возьми. Если ветер изменится или луна уйдёт за облака, разбудите меня без промедления. И ещё: если тот идиот на корвете так и не вернётся в строй через пятнадцать минут, сразу ко мне. Я не собираюсь рисковать экипажем и тонуть из-за чьей-то глупости.

– Есть, сэр.

Джордж, погружённый в мысли, спустился в капитанскую каюту, которую никто бы не назвал просторной, – скорее тесноватой, обитую тёплым деревом, с узкой койкой, застеленной серым одеялом, и тяжёлым письменным столом, привинченным к палубе. Каюту Джордж находил уютной. Над столом тускло горела подвесная керосиновая лампа, а мутный от соли и брызг иллюминатор смотрел в чёрную воду, как слепой глаз.

Мысли Джорджа, отвлёкшиеся на тихое тиканье хронометра на переборке, вернулись к странной вспышке в море, усердно пытаясь найти объяснение этому неожиданному явлению, которое мешало ему успокоиться и подремать. Отказавшись окончательно от возможности вздремнуть, он решил присесть за стол, всё ещё пытаясь разгадать эту головоломку. Глядя на карту конвоя, он водил длинным пальцем по зигзагообразному маршруту, который сам же и проложил для этого похода, размышляя шёпотом, что видимость сегодня была хорошая, но её можно было назвать и непредсказуемой. Он решил положиться на свою интуицию, так как это было то, что его ни разу не подвело. Вдруг всплыло в памяти, что подобное разъедающее чувство он уже испытывал, когда был мальчишкой, и было это, когда он, погружённый в глубокую печаль из-за одиночества, сбежал и расположился в гамаке в темноте, где его мысли разбивались о ночной скрип корабля в мечтах о долгожданном рассвете. Откуда взялась тогда тревога?

Джордж решил снять ботинки и немного расслабить ноги. Да, в этот раз это были уже простые кожаные рабочие ботинки на шерстяной подкладке, сделанные на заказ в Кардиффе, за которые он выложил месячное жалованье, о чём ни разу не пожалел, – ведь они стоили каждого пенни, вложенного в них.

Затем он медленно перевёл взгляд на босые уставшие ступни и пятки, на которых он так и не смог избавиться от толстых белых узлов загрубевшей кожи, несущих вечную память о той единственной обуви, выданной ему на корабле в тот самый страшный день. Шрамы остались с ним навсегда – вечным напоминанием о потере семьи и материнской любви. Он коснулся их машинально, как делал всегда, когда физическая или душевная боль становилась невыносимой.

Так и не найдя покоя в каюте, Джордж снова натянул свои дорогие ботинки и вернулся на мостик, убедив себя, что ему будет спокойнее, если он сам будет держать палец на пульсе в этот тревожный вечер.

 

 

Глава третья. Вахта

 

Серебристая лунная дуга продолжала свой путь по тёмно-перламутровому небосклону, а зеркальное море уверенно несло их по глубокой воде, не предвещая ничего трагического.

С того момента, как Джордж вернулся на мостик, он стоял, замерев как статуя, прислонившись к правому борту и не отрывая глаз от поверхности мутной воды, разглядывая что-то там в свой старый бинокль. Молодой шотландец Макаллистер уже сменил штурмана Томми, и Джорджа раздражало, что он беспрестанно жевал табак и сплёвывал в жестяную кружку. Мистер Робсон спустился вниз, чтобы передать метеосводку, разбудив связиста Фрэнки, нёсшего службу у сигнального ящика и слегка задремавшего от размеренного укачивания на волнах.

Джордж совсем не тяготился тишиной, приняв её за стихию, позволяющую ему замечать то, что другие могли пропустить. Его обострённый, натренированный годами слух, привыкший чувствовать посторонние шумы, улавливал любые изменения ритма работы двигателя, любую музыку корабельных механизмов, необычные шлепки волн о корпус и далёкое буханье выхлопа корвета.

Через минуту он что-то услышал и моментально определил лёгкую и неправильную вибрацию звука, выбивавшегося из привычного ритма. Джордж медленно опустил бинокль и стал прислушиваться внимательнее, пытаясь определить причину этой самой вибрации. Двигатель как будто звучал нормально, и море было по-прежнему довольно спокойным, но слабая вибрация не прекращалась и напоминала Джорджу шёпот, проникающий из воды в корпус корабля.

Он уже слышал нечто подобное однажды, пятнадцать лет назад, на танкере, когда они выходили из Порт-Саида, но тогда вибрация появилась как раз в тот момент, когда подводный риф проскрёб по килю их судна. Этот звук был такой же глубокий, как инфразвуковое гудение или удар камертона под водой, и он узнал этот звук тотчас же.

Но проблема состояла в том, что здесь не могло быть рифов, а до дна Атлантики отсюда было несколько миль. «Это точно винт подводной лодки, и довольно близко, это не было похоже на звук корвета», – размышлял он про себя, а затем быстро повернулся к Макаллистеру:

– Крейг, возьми медленно и плавно на два градуса вправо.

Макаллистер плавно покрутил штурвал, и корабль мягко повернул. Джордж увидел за ними хвост фосфоресцирующего света, похожий на серебристо-зелёную ленту, а следом за этим он заметил тонкую линию такого же колеблющегося света, похожего на шов на чёрной ткани моря, которая направлялась прямо к идущему впереди судну «Река Тэй» – объёмному грузовозу, набитому боеприпасами и запасными частями. Линия была удивительно ровной и быстро приближалась к судну.

«Да это же торпеда!» – осенило его.

Из горла Джорджа в ту же секунду вырвался животный крик, когда он бросился к сигнализатору, дёрнув резко рычаг вниз, и невероятный грохот расколол ночь вдребезги.

– Торпеда! По правому борту! Всем приготовиться! Чёрт возьми, подъём, живо!

Мир замер на мгновение в ожидании хаоса, и через мгновение топот ботинок по палубе, крики, паника – всё смешалось, а двигатель «Попутного Ветра» глубже зарокотал в ответ. Джордж не отрывал взгляда от «Реки Тэй», заметив, что в то время как серебряная полоса выравнивалась с миделем корабля, каждый на судне ощущал своим телом её движение по воде. Как только она достигла цели, страшный взрыв разразился оранжевым огнём, осветив море адским светом, сквозь который прозвучал раздирающий рёв умирающего корабля.

«Река Тэй» споткнулась и тут же накренилась, в то время как её носовая часть взметнулась вверх, а корма ухнула в воду, поднимая мощный фонтан воды вверх, превращая всю картину в невыносимое зрелище, раздирающее душу криками людей с остатков корабля и из воды.

В данной ситуации инстинкт каждого капитана сработал бы мгновенно – бежать, уходить зигзагами, спасаться бегством, – и все суда конвоя панически рассыпались в стороны в страхе перед немецкой подводной лодкой, успевшей уже найти одну из своих жертв. Только корвет продолжал нести свою службу исправно, помчавшись на помощь тонущему судну.

С мостика «Попутного Ветра» Джорджу ничего не оставалось, кроме как наблюдать за геометрией смерти. Внизу, на палубе, матросы замерли как вкопанные, стиснув поручни так, что побелели костяшки, бессмысленно крестясь, заглядывая в бурлящую воду, а совсем зелёный юнга просто зажмурился и начал шептать «Отче наш» в надежде обмануть торпеду. Их спины захватили холодные щупальца ужаса, так как где-то там, внизу, смерть уже нацелилась на их днище, и вот-вот раздастся взрыв, а стальная боль пронзит корпус. Один матрос не выдержал и выкрикнул в темноту: «Святой Патрик, спаси нас, грешных!», – а старый кочегар, высунувшись из машинного отделения, прохрипел: «Всё, братцы, хана нам. Проклятые фрицы достали и нас».

Но на мостике, где стоял Джордж, вросший в планширь и смотрящий на кипящую воду за правым бортом, где секунду назад прошёл серебристый след торпеды, воцарилась удивительная тишина. Лицо Джорджа, обманно сонное, застыло, но через минуту он глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул и произнёс всего одно слово неожиданно ровным голосом:

– Нет.

Макаллистер уставился на него, широко раскрыв глаза:

– Сэр?

– Левый борт! Резко поворачиваем! Разворачиваем судно! Держим курс на кильватерную струю! – голос Джорджа вдруг набрал силу.

Наступила секундная пауза, после которой судно застонало как живое, понимающее, что сейчас его бросят в смертельный кульбит. Матросы внизу оцепенели от услышанного приказа. Из толпы раздалось: «Господи, да он рехнулся совсем. Куда мы разворачиваемся? Там же подводная лодка!». Один из штурманов, схватив за плечо соседа, прошептал: «Заткнись, умник. Капитан знает, что делает. Или ты, чёрт побери, хочешь рвануть прямо сейчас?».

– Повернуться к нему лицом! – гаркнул Джордж, и в его голосе прорезалась твердь, не терпящая возражений.

Макаллистер, по лбу которого текла струйка пота, а губы шевелились беззвучно, читая молитву про себя, немного растерялся и слегка замешкался, едва удерживая дрожащими руками штурвал.

– Сэр, посмотрите! – выдавил он. – Конвой рассыпается! Если мы развернёмся, мы останемся здесь одни. Подводная лодка…

– …перезаряжается, – ответил Джордж, и его голос стал ещё тише, почти ласковым, от чего мурашки побежали по спине. – Она выпустила всего одну торпеду, чтоб у них, поганцев, торпеда разорвалась в самом брюхе! У них есть ещё как минимум три. Они ожидают, что мы превратимся в перепуганных кроликов и побежим, и ждут, что мы подставим им наш самый жирный кусок судна – наш борт. Не тут-то было, ядовитые медузы! Проглотите свою торпеду сами и подавитесь ею! Именно поэтому мы не побежим, а пойдём прямо на неё. Поворачивайте, мистер Макаллистер, немедленно. Мои приказы не обсуждаются. Всем ясно?

Макаллистер сглотнул, молча кивнул, доверился капитану, и его руки на штурвале перестали дрожать. Он тут же крутанул штурвал для поворота. «Попутный Ветер» застонал в знак протеста, продолжая яростно разворачиваться, прорезая тёмную воду носом, и неожиданно повернулся лицом в ту самую сторону, откуда пришла атака, чтобы встретить смерть лицом к лицу, подставляя врагу вместо уязвимого борта узкий, вызывающий форштевень.

Офицеры и матросы, находящиеся на палубе, качнулись и чуть не упали, хватаясь за что придётся, а Фрэнки упал на сигнальный ящик и громко выругался. Только Джордж стоял устойчиво, балансируя вместе с судном. Он продолжал вглядываться в освещённый луной путь впереди, куда они направлялись, – в самую бездну, в глубине которой нацистам пришлось мгновенно поменять свои коварные планы.

Вторая торпеда не пришла, как и предполагал Джордж.

Секунды растянулись в минуты ожидания, а останки судна «Река Тэй» продолжали исчезать в тёмной бурлящей пучине. Корвет где-то на севере от них сбрасывал глубинные бомбы, приглушённые удары которых доносились как дальние раскаты грома, а «Попутный Ветер» продолжал двигаться вперёд, целый и невредимый.

Капитан Джордж оставался верен себе, не позволяя расслабиться, спрятав глубоко в себе радость победы, и продолжал стоять как натянутая струна, застыв у поручней и вглядываясь в воду в ожидании серебристой нити, которая так больше и не появилась.

– Сбавьте скорость до восьми узлов, – скомандовал он наконец. – И держите курс двадцать минут, потом снова начинайте зигзаги. Мистер Макаллистер, передайте на корвет световым сигналом: контакт с подводной лодкой по пеленгу один-семь-ноль, возможен второй контакт по пеленгу два-два-ноль.

– Есть, сэр.

Пальцы Макаллистера всё ещё немного тряслись, но уже не от страха. Он взял себя в руки и заставил справиться с сигналом, понимая всю ответственность, возложенную на него капитаном. Джордж с минуту понаблюдал за ним, одобрительно кивнул и перешёл на левое крыло.

Луна наконец-то медленно спускалась к горизонту, и, по его подсчётам, до рассвета оставалось чуть более двух часов.

 

 

Глава четвёртая. Последствия

 

Солнце в тот день вставало медленно и неохотно, прячась за тучами на горизонте, но всё же вышло одним боком, раскрашивая небо в багряные и золотые тона. Джордж молча стоял на мостике, глядя на восход нового дня и перебирая в уме события минувшей ночи. Он не мог спать и не уснёт, пока они не доберутся до Ливерпуля.

Команда судна двигалась вокруг него как-то странно, приглушённо и с особым почтением, вспоминая его нестандартный опасный разворот, который они пережили вместе с кораблём, когда каждый инстинкт кричал «бежать». Хотя матросы и разделились в своём мнении – одни считали его сумасшедшим, а другие гением, – все они подсознательно понимали, что он спас судно и их жизни.

Томми Хиггинс поднялся на мостик, чтобы сменить Макаллистера. Он кинул взгляд на капитана, открыл было рот, но тут же закрыл, не подобрав нужных слов, всё ещё пребывая в состоянии опьянения хрупкостью ситуации, в которой жизнь висела на волоске.

Джордж сам заговорил первым:

– На «Реке Тэй» была команда из шестидесяти двух человек. Мы вряд ли узнаем, сколько из них выжило, пока корвет не вернётся в порт, но мы обязательно запишем их имена в памятную книгу и запомним эту дату навсегда. Этим ребятам просто не повезло.

Томми медленно кивнул:

– Есть, сэр.

– Капитан подводной лодки ожидал, что мы побежим, коварный плут, – продолжал Джордж. – Он уже подготовил вторую торпеду и нацелил её на следующий корабль в колонне, а это были мы. Он, скорее всего, рассчитывал, что мы подставим свой борт, змея морская, но не ожидал, что грузовое судно бросится на него, точно эсминец. – Он повернулся к Томми, который заметил, что глаза у капитана были красными от усталости. – Страх полезен, мистер Хиггинс, запомните это. Он обостряет чувства, а паника, напротив, приносит смерть. Я понял это, когда был несмышлёным босоногим мальчишкой.

Томми было любопытно узнать, где же это было, и он хотел спросить, что капитан имел в виду, говоря «мальчишкой», но момент ушёл, а Джордж уже шагнул к трапу, не слыша больше ничего, спокойно зашагав вниз, на главную палубу.

Молодой палубный матрос Питер, шестнадцати лет от роду, нерешительно приблизился к капитану, и тот обратил внимание, что выглядел матрос невероятно измождённым. Капитан с трудом понял, что он хотел сказать, так как от страха перед ним парень стал заикаться ещё сильнее, чем всегда. Питер был в его команде всего три месяца и напоминал Джорджу того, о ком он очень старался забыть.

– К-к-капитан, – обратился Питер. – Кок меня о-о-отправил сказать, что-о-о вы двенадцать часов не е-е-ели. Вот, ва-ва-вазьмите. Он вам бутерброд сделал. – И протянул трясущимися руками большой свёрток.

Джордж посмотрел на Питера, стоявшего в огромных ботинках, и задумался о том, как же он в них передвигается. Ботинки были ему очень велики, очевидно, достались по наследству от какого-нибудь старшего матроса, к тому же они были невероятно изношены и с отставшей подошвой на носках. Ноги этого парня наверняка стёрты в кровь.

Джордж взял бутерброд:

– Спасибо, Питер, ты хороший парень.

Питер кивнул и повернулся довольный, чтобы уйти. Ещё никто его в жизни никогда не хвалил.

– Постой.

Питер замер.

– Что это за обувь у тебя?

Питер опустил глаза вниз, на свои башмаки, пожимая плечами:

– Это… хорошая обувь. У меня никогда такой не было. Э-э-это старые башмаки мистера Хи-хи-хиггинса, сэр. Он был та-а-ак добр и отдал их мне, па-а-атому что я был босой.

– Это твой размер?

– Не-не-не совсем, сэр. Но это лучше, чем ничего.

Джордж задумался, помолчал немного, а потом запустил руку в карман пальто, достал сложенный листок бумаги, что-то написал на нём огрызком карандаша и протянул Питеру.

– Иди и отдай это казначею. Он выдаст тебе аванс за месяц, и ты пойдёшь по приходу в Ливерпуль к сапожнику и закажешь себе настоящие, по размеру, ботинки. Да не забудь сказать ему, что капитан Эдмундс прислал. Он меня знает.

Питер удивлённо уставился на бумажку:

– Сэ-э-эр, я-я-я не могу… у меня не-е-ет…

– У тебя есть приказ капитана, – строго ответил Джордж. – Этого достаточно. Ну, иди уже.

Питер спешно ушёл, не желая больше раздражать капитана, прижимая ценную бумажку к своей груди и улыбаясь от впервые в жизни полученной заботы.

Джордж жевал свой бутерброд и думал о «Реке Тэй», о людях в воде, о подводной лодке, которая всё ещё была где-то там, в глубинах морских, о мальчишке в изношенных огромных ботинках, удивляясь тому, что через двадцать два года в нём проснулись тёплые человеческие чувства, которые он долго прятал даже от самого себя. И теперь он мог позволить себе начать размышлять о мерцающей возможности прощения матери, о том, что тому Джорджу в деревянных башмаках это помогло стать настоящим мужчиной, способным теперь спасать других от тех же самых несчастий.

Он старался отогнать эти мысли прочь, потому что так было привычнее: ведь чувствительность и эмоциональность – непозволительная роскошь для человека в его положении, от которого зависели порядок на корабле и безопасность команды.

Три дня спустя «Попутный Ветер» вошёл в доки Ливерпуля. Конвой всё-таки потерял два судна – «Реку Тэй» и танкер «Брэмбл», – но остальные прорвались. Их встретил целый лес мачт и кранов, так как док был заполнен военными кораблями и грузовыми судами. Джордж находился на мостике, когда на борт поднялся молодой лейтенант с планшетом, довольный, что наконец-то они могли вздохнуть с облегчением.

– Капитан Эдмундс? – обратился он к нему. – У меня для вас сообщение от Адмиралтейства. – И протянул Джорджу сложенный листок.

Джордж прочитал текст с лицом игрока в покер.

– Хорошие новости, сэр? – решился отважно спросить Томми Хиггинс от штурвала.

Джордж сложил бумагу и сунул в карман:

– Благодарность. Называют мой «поворот в порт» тактическим новшеством. Хотят, чтобы я прочитал лекцию в военно-морском колледже в Лондоне.

Томми осклабился:

– Это же чертовски здорово, сэр!

– Это всего лишь бумажка, – отмахнулся Джордж и тут же отдал приказ: – Ошвартуйте корабль, мистер Хиггинс. Я буду в каюте.

Он спустился вниз, закрыл дверь и сел на край койки, задумавшись, затем стянул ботинки и стал разглядывать застарелые шрамы на своих пятках. Потом неожиданно сменил ход мыслей, снова развернул бумагу и прочитал текст полностью:

«За выдающуюся храбрость и лидерство перед лицом врага капитан Джордж Эдмундс удостаивается благодарности. Его решение развернуться к атакующей подводной лодке спасло его судно. Благодаря этому капитан Джордж Эдмундс привнёс ценную тактическую информацию. Адмиралтейство рекомендует данный манёвр к дальнейшему подробному изучению».

Он прочитал это три раза. Затем положил лист на стол, где когда-то лежала фотография его матери, выброшенная за борт двадцать два года назад.

А ему так хотелось поделиться этим достижением с кем-нибудь близким. Иногда он сожалел, что никто не встречает его на причале по прибытии.

Джордж вздрогнул от неожиданного стука в дверь.

– Войдите.

В дверях стоял Питер с раскрасневшимся от бега лицом, а в руках он держал маленький свёрток в коричневой бумаге.

– Я-я-я получил ботинки, сэр, – сказал он. – Са-а-апожник сделал их за-а-а один день. Он сказал, что вы за-а-аплатите, но я отказался. Вы ведь дали мне аванс. Я хотел вас а-а-атблагодарить за это.

Джордж посмотрел на свёрток с небольшим любопытством:

– Тебе не нужно меня благодарить, парень. Носи на здоровье.

– Нет, нужно, сэр. – Голос Питера звучал теперь ровно. – Вы первый и единственный, кто обратил внимание на мои изношенные ботинки, и я не знаю, как вы догадались, что мои ноги были истёрты до крови и ужасно болели. Весь экипаж, кроме вас, смотрел на меня как на неопытного матроса, подгонял, пинал и только заставлял работать усерднее.

Джордж лишь ухмыльнулся, ничего не ответив, но Питер уже всё знал. Он положил свёрток на стол капитана и, набравшись храбрости, заявил:

– И ещё я принёс кое-что. Вот, ва-а-азьмите. Сапожник мне всё рассказал – что вы когда-то носили деревянные башмаки и сказали ему, что лучше пройдёте босиком по аду, чем наденете их снова. И та-а-огда я попросил его сделать для вас подарок. Эти тапки от меня, чтобы вы могли снять ба-а-атинки и чувствовать себя удобно в вашей каюте, и ноги будут всегда в тепле. Ра-а-зве плохо?

Джордж замер, в горле стоял ком. Он протянул руки и взял первый подарок, полученный за двадцать два года.

Он развернул свёрток только после того, как Питер ушёл, и обнаружил внутри пару тёплых домашних тапочек из овчины, сшитых вручную, с мягкой подошвой и усиленными пятками. Он надел их бережно, улыбаясь тому, что подошли они идеально. Обуви не по размеру больше не было места в его жизни.

Он долго оставался в своей каюте, сидя в тапках, разглядывая каждую мелочь на них, и слушал звуки мирной гавани. Место раны в его душе наконец перестало кровоточить, и слёзы, которые он прятал все эти годы, потекли из его глаз.

 

 

Глава пятая. Тапки

 

Сердце Джорджа остановилось во вторник через много-много лет после события с подарком. Ему уже исполнился восемьдесят один год, и в то утро он колол дрова сам – упрямый старый хрыч, – а потом решил присесть на заднем крыльце, чтобы перевести дух. Соседи нашли его там через час, всё ещё сжимающего топор в руке. Рядом стояли нелепые изношенные тапки, всё ещё в неплохом состоянии. Соседи редко видели его в них, видно, берёг.

У Джорджа всё-таки появилась семья в Британии – уже после войны. Женился он поздно, на вдове из Ливерпуля, и та родила ему сына Уильяма. Внук Николас и две внучки Джудит и Филлипа родились, уже когда Джордж был совсем старым, и они практически не встречались. После Второй мировой войны, в 1947–1949 годах, датская компания Jebsen & Co, куда он поступил на службу, разместила свою штаб-квартиру в центральном районе Гонконга, и Джордж почти безвылазно жил там, на другом конце света, где приобрёл шикарную двухэтажную квартиру в комплексе «Фонтана Гарденз». Он приезжал домой раз в несколько лет, оставлял на столе конверт с деньгами и снова уходил в море. Сын вырос без него, но никогда не жаловался, понимая, что без моря отец не проживёт.

Богатство своё Джордж накопил и удачей, и упрямой, почти болезненной экономностью. Жизнь на судне, когда каждый грош был на счету, въелась в его плоть и кровь в юном возрасте и не покинула его, когда стал капитаном. Он никогда не ходил в рестораны или кафе, не покупал дорогих вещей, носил одну и ту же куртку по десять лет. Банкам и другим государственным институтам он не доверял – слишком хорошо помнил, как легко всё можно потерять и как нелегко заработать. Громадные суммы денег, акции компаний, облигации – всё это хранилось в старом комоде в спальне, у которого даже не было ручки, и он умудрялся открывать дверцу, просунув в щель сложенную бумажку. Этот трюк знал только Питер да ещё сын Уильям, но сын воспользовался им только раз.

После войны Джорджа иногда звали читать лекции в Ливерпульскую морскую академию, где старики-капитаны передавали опыт молодым, и Джордж не отказывался, хотя и ворчал, что «толку от этих лекций, как от дырявого ведра». Однажды его попросили рассказать о самом дерзком манёвре в его карьере. Он замялся сначала, но потом буркнул по-стариковски, что не такая уж это и большая заслуга. Слишком уж не любил он привлекать внимание к своей скромной персоне. А вот о другом подобном случае он тут же вспомнил и рассказал.

– В марте сорок третьего, – сказал он тихо, – капитан Террот Гловер на пароходе SS Scorton в Северной Атлантике не стал удирать от подлодки, как и мы. Он развернул судно и протаранил подлодку U-633, которая пошла ко дну вместе с сорока тремя немецкими матросами. Вот это героизм! – Джордж помолчал и добавил: – Запомните, это называется «повернуться к смерти лицом». Другого способа нет.

Похороны прошли в маленькой церкви в деревне Флинт в Северном Уэльсе, где он купил себе дом после смерти жены и после увольнения из компании. Джордж удалился на покой именно в это место, так как оно привлекло его своим названием. «Флинт» – кремень, напоминавший ему об острой боли от деревянных башмаков, а также о том, кем он был и откуда поднялся. Он не ходил в церковь, поэтому викарий никогда не встречал Джорджа, но он произнёс хорошую речь, наполнив её прекрасными словами о доблести и смелости этого человека. Земля слухами полнится.

А потом поднялся Питер, его старый друг, которому было уже за шестьдесят. Он продолжал карьеру моряка и дорос до высокой должности не без поддержки Джорджа. У него уже проглядывала седина в бороде, а после несчастного случая с грузовой лебёдкой у него появилась и хромота. Он посмотрел на горстку людей на церковных скамьях, среди которых сидел сын Уильям – седовласый, похожий на отца лицом, – а рядом с ним внук и две внучки, совсем маленькие. Они вертели головами и не понимали, зачем их привезли в этот холодный каменный дом. Питер усмехнулся про себя… возможно, даже сам Джордж не знал себя и свою семью как следует, ведь вся его жизнь была перекати-поле.

– Он никогда не говорил мне, что он смелый, – сказал Питер. – Он никогда не говорил, что он сможет добиться всего, чего захочет, но его действия говорили громче слов. Он научил меня не поворачиваться спиной к опасности, не давать врагу ни малейшей возможности увидеть тебя на коленях, только смотреть в лицо и думать о судне и о своей команде.

Какая-то женщина всхлипнула, вытирая глаза, а Питер сел. Ему больше нечего было сказать, как, впрочем, и всем остальным.

Коттедж Джордж оставил своему лучшему другу Питеру. Тот починил дымоход, покрасил кухню, посадил розы у переднего крыльца, а тапки поставил на полку в спальне в память о наставнике и друге. А свой немалый капитал – акции, наличные, тот самый комод без ручки – Джордж завещал единственному сыну Уильяму. Уильям забрал деньги и восстановил комод в память об отце. Питер надеялся, что внук и внучки вырастут и этот комод будет живой памятью, реликвией в память об их деде, который жил за морем, присылал открытки с кораблями и подарки, а также сделал им шикарный подарок, обеспечив их будущее.

Иногда, глубокой ночью, когда за окном выл ветер, Питеру слышался скрип половиц, и казалось, что старик всё ещё здесь, ищет свои старые тапки. Питер грустно улыбался и снова засыпал. Ему так не хватало доброго друга Джорджа, который поставил его на ноги, не раз спасал свою команду и дорожил парой разваливающихся тапочек.

О такой дружбе говорят: «Они вместе съели семь пудов соли».

 

 

Переведено с английского языка Милборн Надеждой Николаевной