Наброски в общем вагоне

 

 

 

Пока частые остановки не позволяют поезду набрать скорость, можно заняться наблюдением внутривагонных событий или рассматривать пейзажи предместий, в основном, пейзажи индустриальные.

Вот гигантские серебристые ангары, утыканные громоотводными шпилями. Пирамидальные, слегка фантастического облика градирни. Пистолетные башни крекинга или нефтеперегонки. Факельные трубы, над ними полотнища огня и цветной дым. Бесконечные кружева голенастых трубопроводов, ажурные переплетения эстакад, длиннющие змеи цистерн на железнодорожных ветках: «бензин», «бензин», «мазут», «полиамид», «циклопентан», «пергидрофенантрен»... и на каждой полуметровыми белыми буквами: «Огнеопасно!», «ЯД!».

Беленькая глазурированная церковка на холмике. Вдалеке циклопический радар.

Куда ведёт это новое шестиколейное шоссе? Поехать бы, посоучаствовать в преобразованиях и достижениях. Вздор, конечно. Собственной работы по горло. Да и шоссе-то – как это я сразу не сообразил – кольцевая дорога. А потом иной раз думается: окажись я каким-то образом там, среди проплывающей заоконной жизни, она же исторгнет меня и останется непознаваемой. А ведь всё равно интересно.

Однажды попробовал: вышел наугад, не помню, где.

 

Сплочённая интересная толпа, странно и сладко заражая своей нестоличной, неспешной суетой, заволокла меня на мост, вынесла на узкую пристанционную площадь, тут и бросила, растеклась.

Теснились неуклюжие, по большей части обшарпанные автобусы, казавшиеся неспособными к движению. Предприимчивые таксисты назойливо заманивали, попусту волнуя и распаляя воображение. Два мощных джипа, подслеповатые от тонированных окон, солидно стояли в сторонке.

Вечерело. Восточные окна слепили багровым зеркалом.

Уютно светилась огромная витрина, обнажая чрезвычайный ассортимент «супермаркета». Из кафе-палатки сочился трупный запах шашлыков. Задумчивый человек ошивался у гудящего павильона «3_ря», – надо бы «Заря», но «а» не зажглось и скособочилось. Зря ошиваешься! – примитивно пророчили неоновые письмена. Сохраняя хмурое достоинство, он вкратце рассказал про больную маму и страшную социальную несправедливость, утомил заученной банальностью, я огрызнулся: «Мне бы самому кто дал».

Я поболтался по площади в состоянии приятной беззаботности: тут мне ни от кого ничего не надо! В магазинчике хозяйственных товаров купил штыковой совочек для огорода, детские грабельки и свирепый аэрозоль от комаров и слепней. В магазинчике детских игрушек – какого-то ушастого чудика, который верещал «я тебя люблю, я тебя люблю», если ему нажать на пузо. В ларёчке прикольных товаров два искалеченных, окровавленных указательных пальца из пластика – если их натянуть на собственные указательные, домашние обалдеют. Ахи, вздохи, беготня, что случилось, йод, марля, пластырь... а я – раз – и снял инвалидные пальцы; вот смеха будет. У лотошника присмотрел медальон в форме крупной линзы: «там натуральная вода из Мёртвого моря». Я, начитанный, продавцу: «так под дном Мёртвого моря Содом и Гоморра». «Именно, – не моргнув глазом, сказал бородатый. Излечивает от всего. Особенно псориаз». Купил. Ведь никто не застрахован.

С переходного моста я посмотрел на привокзальную площадь со значительным недоумением: и что я надеялся тут обнаружить, кого встретить, о чём поговорить, что пережить и понять?

Я напялил инвалидные пальцы на свои, взял руку наперевес, сделал скорбное, страдающее лицо, пригорбился и потихоньку пошёл на перрон.

Некоторые оглядывались. Тётка в шали сказала: «В медпункт надо».

 

В вагоне сосед напротив, отвечая на мой якобы страдающий взгляд, самопроизвольно затеял подробный, чудовищно обстоятельный рассказ о своей работе в КБО и какой-то, так и не постигнутой мною, служебной неудаче. «Конструкторское бюро?» – невпопад спросил я, слабо заинтересовавшись. «Да какое конструкторское! Комбинат обслуживания! – воскликнул он с такой интонацией, словно моё «КБ» это детский сад и развлечение, а его «КБО» – средоточие все страстей и скорбей.

«Понимаете! – вспыхивал он. – Представьте только!..»

Я кивал, поддакивал, нянчил свою якобы больную руку, таращил к месту глаза, ахал и ухал, а внутренне выл и молился, чтобы он замолчал, я желал ему паралича, потери памяти навсегда.

И тут попутчик погас, сник, устало произнёс:

– Ну вот и всё... Как-то так. Такие дела. А то, знаете, и поговорить не с кем.

Я ободряюще улыбнулся – пустяки, мол, всё образуется. Притулившись вздремнуть, незнакомец вздохнул освобождёно:

– Да и не о чем, слава богу.