Белый вальс

 

 

 

Когда народу в фойе осталось совсем мало, и одиночество Владика и Валеры распухло и воспалилось, они выволокли его на улицу, к остановке трамвая, под ветреную дождевую пыль.

Валера сник.

– Лажа, да ты? Ну их всех. Поехали домой.

Владик вновь почувствовал, как в лицо бросилась кровь, даже лоб заломило, и уши словно бы увеличились. «Да что за чёрт, – зажал он зубами постный фильтр потухшей сигареты. – Ладно хоть темно».

– А? – сунулся Валера. – Где темно?

– Не утомляй, а? – буркнул Владик.

– Валим к шалашу? – смирно проговорил Валера.

Владик молчал. Он засмотрелся на волнистые отражения женских ног в луже у трамвайной остановки. Сильный ветер короткими зигзагами гнал по воде согнутые листочки; расползшиеся окурки, окончательно погибая, пухли в бурых пятнах табачного сока. По краям лужи вниз головой свисали извивающиеся отражения людей, и дальше, в головокружительной чёрной бездне зыбились два фонаря, световые этажи домов...

Всё раздавив и расплескав, тихо рокоча, проехала милицейская коляска, пожилой старшина зорко всматривался в толпу – там могли зреть драка и поножовщина, зачем суворовцы опять пришли сюда, сколько раз говорил им, не лазайте по окраинным клубам, разве своего Дома офицеров мало, так нет, всё устраивают рейды, свеженьких девочек вылавливают, а потом скандалят, что поселковые им перья в бока втыкают, вон вчера одного с шилом в жопе увезли, так нет, опять припёрлись, я что, к каждому кадету мента приставлю?

 

Почувствовав взгляд, Владик обернулся.

Семеня в ногу, шли румяный суворовец с девушкой. Курсант уже прочно держал приникшую спутницу за талию и, согнувшись, почти касаясь её лица большими губами, что-то непрерывно говорил и говорил гнусавым тенором. Еле донёсся тихий, такой естественный смех счастливого и беззаботного существа... Владик приковано смотрел в тонкий профиль курсантовой жертвы, ждал продолжения её взгляда... Воображение и ревность переносили его на место длинного суворовца, Владик зажмурился – несколько мгновений существовало блаженство... великолепные духи, свечи, полонез Огинского...

Очнувшись, Владик забрёл в своё отражение, промок и сказал сухопутному Валере:

– Валер, а. Валер, поехали завтра на рыбалку, на Тверцу. Может, поймаем что-нибудь. Или грибы. Как ты на это?

– Ты что? – не сразу ответил приятель. – Опух? Какие тебе грибы, не клюёт уже ничего, ты что. Во даёшь. Завтра же в дэка дискотека, Пиксик петь будет, забыл?

«Где, где Пиксик петь будет? В каком дэка? У швеек, что ли, в текстильщиках?» – спросил кто-то из толпы, и возник девичий смех, вообще произошло значительное оживление. «Ну? У швеек, где же ещё. Он не поёт больше нигде, только в дэка «Текстильщик», – неведомо кому, с гордостью за Пиксика ответил Валера и радостно посмотрел на Владика. «Пиксан нормальный хард-рок-певец, что надо, и выпиливает отлично», – серьёзно сказал соседний парень. «А бэби-бэби алабама-а... а бэби-бэби баломама-ма-ма», – похоже изобразил кто-то Пиксика. «Ага, это у него коронка, – возбуждённо сказал соседний парень. – Он сам сочинил, называется «Моя девочка живёт в Алабаме, и у неё есть одна маленькая штучка». Алабама в Америке».

– Во, видал чокнутого? – тихо сказал Владик Валере.

– Да брось ты, чё ты лаешься? Пиксана все любят.

– Пиксик, лажа какая-то, придурок лагерный, – сказал Владик прямо в лицо Валере. – Потаскун твой триперный Пиксик, понял?

– Чего это на теб-бя н-нашло? – заморгал обиженный Валера. – Всем нравится, ты сам его хвалил, всём нравится.

– Ну и канай к своим дебилам! – огрызнулся Владик.

Осмотрелся и – слабея от наглости – неожиданно для себя шагнул к стоящей вблизи девушке в красном плаще:

– Можно вас проводить? Можно я вас провожу домой, давайте, а?

 

Девушка засмеялась с чуть заметной сиплостью и ответила сразу, словно давно ждала обращения: «Можно, чего же нельзя. Ох, как это вы быстро, проводить и готово. А зачем вот в луже стоите? Промокните и потекут сопли». «Что – готова?» – удовлетворённо подумал Владик, только про сопли ему не понравилось, и он снова почувствовал короткую дрожь и уже знакомый прилив жара. «Так как? Гуляем?» – сказал он. Девушка смотрела с интересом, Владик различил белое лицо с негладкой кожей, большие глаза, какие-то странные, почти чёрные полуоткрытые губы, нос – с горбинкой, что ли... «Не больно-то она...» Чувствуя внезапное, какое-то лишнее беспокойство, он силился вспомнить, где же видел её, лицо казалось знакомым. На танцах? Или сейчас, в фойе? Некоторые специально подваливают только к концу вечера, если в другом месте ничего не получилось.

Медленно подошёл трамвай и роскошно отразился, весь сияющий, как пароход, в луже. «Сейчас она уедет». Но девушка не двигалась, только махнула рукой кому-то близкому: «Пока, Валь, ты ехай. До завтрева. Зайду вечерком?» И тут же обернулась: «Я на Песках живу, недалеко тут, на Вторых Песках, знаете?» – «На Песках? – неприятно поразился Владик, потому что район был знакомый – мрачные путаные улочки одноэтажных домов, заборы, старый монастырь, пустыри, да и ребятки там те ещё, эту поселковую шпану так и называли – «пески». – На Песках? А где это, что-то вроде знакомое». «Ну, влип, – подумал он, – надо же, какая невезуха». – «У стадиона, там сейчас через пустырь, потом стадион, а можно через старое кладбище, тогда совсем близко». – «Ничего себе близко» – «Погода вот только... Наверное, по кладбищу грязюка такая». – «У, жуть! – с усилием посмеялся Владик. – Кладбище, ветер свищет. А там всё спокойненько, призраки водятся?» – «Я не часто на танцы хожу, редко даже. Работаю в три смены, так устанешь, что никуда неохота бывает. Я в кино больше люблю, чтобы заграничное, где красивая жизнь. И со смехом». – «На механическом, что ли?» – «А? Ну да, работаю на механическом, в буфете. А что? Буфетчицей, в столовой». – «В столовой, значит. Поваришь». – «Завтра мне хорошо, в вечернюю смену, спи, сколько хочешь. А ты?»

«Всё понятно, – подумал Владик, вспоминая, что если пойти через старое кладбище, то в самом деле до Вторых Песков близко и можно никого не встретить, всё обойдётся тихо. И насчёт второй смены нормально. Намёк понят». И соврал: «Мне тоже в вечернюю завтра». Девушка сбоку и снизу глядела на него. «От «дневного света» такая бледненькая?» – мелькнуло с сожалением. Носком ботинка он отодвинул прибившийся к тротуарному бордюру лист, тот, задорно задрав кривенький черенок, ринулся в плавание по беспокойному дождевому озеру. «Как, всё равно, живой какой, – коротко глянув на Владика, произнесла девушка. – От счастия бежит, а ты ему помогаешь от счастия бежать, да?» «Интересно, – подумал Владик, – правда, как живой... Вперёд, варяги и корсары, наперекор стихиям и тра-та-та» Где же я её видел?»

– Валера! – позвал он. – В общем, по утрянке подваливай. Едем на шестичасовой, понял? Я удочки и червей у бати смою. Лады? Мы пошли.

Валера, без интереса наблюдавший за приятелем с противоположного берега лужи, прошлёпав по мелкой воде, подошёл и, косясь на девушку, прогундосил заговорщически:

– Понято, понято. В семь ноль-ноль. Форма одежды – зэк на воле, пузырь один. Так, да ты? Приём.

И подморгнул, придурковато раскрыв рот с выпученным языком:

– Т-товарищ не опоздает?

– Не в семь, а в шесть, – сердито сказал Владик. И смягчился: – Ну, вали, пока трамваи бегают. Всего. Копейки надо?

Немного отойдя, Валера тихо свистнул, кивнул в спину девушки, брезгливо потряс поднятыми к груди кистями рук – мол, «не в жилу, креветка», но потом хорошо улыбнулся, сделал кулаком «но пасаран» и потрусил неизвестно куда.