Сократить расстояния

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за октябрь 2024:

 

На чтение потребуется 10 минут | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Я закрываю глаза и стараюсь представить себе бабушку. Вот она стоит на пороге нашей квартиры, в руках у неё дежурный вкусно пахнущий свёрток... Но нет, эта картинка из моего детства размыта, словно на старых детских акварелях – тех, которые нужно было раскрашивать водой, цвета на них всегда получались блёклые, и почти ничего нельзя было разглядеть… Я очень хочу представить бабушку именно той, стоящей на пороге нашей квартиры, но почему-то не получается, совсем ничего не получается. И я сержусь, и ругаю себя за то, что не могу вспомнить все детали и подробности, виденные мною в детстве так много раз...

Уже давно нет ни бабушки, ни мамы – они все превратились в мои воспоминания, в картинки из прошлого, которые могу оживить только я. И даже если бы у меня был брат или сестра, о которых я так мечтала всё своё детство, и даже если бы они помогли мне вспомнить, всё равно это была бы их история, возможно, совсем не похожая на мою...

Звонок в дверь. Два длинных, два коротких звонка. Я иду открывать. И тут же, видя знакомую фигуру, заходящую к нам, отворачиваюсь и иду к себе в комнату.

На пороге нашей двухкомнатной квартиры бабушка.

– Не сутулься, возьми, – говорит она моей спине, – это котлеты.

Мама, слыша бабушкин голос, отзывается из кухни:

– Мама, ну зачем?

– А затем, – продолжает бабушка, снимая туфли и проходя на кухню, – что детям нужны котлеты, а таких ты всё равно готовить не умеешь.

Мама на кухне затихает, и я чувствую, что ей неприятно это слышать, и она начинает греметь посудой, то ли изображая бурную деятельность, то ли действительно у неё там что-то падает и рушится.

Я не люблю, когда к нам приходит бабушка. Она не звонит как обычно, у неё есть свой фирменный сигнал: два длинных, два коротких звонка. Как азбука Mорзе. Бабушка любит постоянство.

Наша семья тогда, в далёком 71 году, состояла из двух человек – меня и мамы. Бабушка была третьим членом нашей семьи, но я так никогда не считала. Для меня нас всегда было двое: я и мама.

Бабушка жила отдельно. И хотя места в нашей трёхкомнатной квартире было достаточно, бабушка настояла на том, чтобы мама разменяла её сразу после развода с отцом. Мама подчинилась. Спорить с бабушкой было бесполезно.

– Хорошо, что я не живу с вами, – часто говорила бабушка, – не вижу тебя растрёпанную и Марию неустроенную.

Под последним бабушка, видимо, понимала замужество мамы, так как после развода с моим отцом мама, по словам бабушки, «совсем не занималась своей личной жизнью». А бабушка, таким образом, намекала маме на то, что пора уже эту жизнь устроить.

Бабушка мне всегда казалась глыбой, такой неприступной скалой, у которой всё всегда было ясно и понятно. Словно в её жизни никогда не возникало никаких вопросов, словно вся её жизнь состояла только из одних ответов и утверждений.

– Мария, – обращается она к моей маме, – посмотри, какая Лиза у тебя сутулая.

– Я, между прочим, не сутулая, – тут же парирую я, – у меня просто сколиоз.

Это слово я выучила недавно, когда мама по требованию бабушки отвела меня к ортопеду и он объявил нам с мамой свой вердикт. На прощанье успокоил нас, сказав, что в таком возрасте это почти у всех и стало чуть ли не нормой.

Но бабушка, видимо, не хочет успокаиваться и вдруг внезапно продолжает свой монолог:

– Маша, я отрез Лизе купила на платье, платье буду ей шить.

И эта фраза как последняя капля вдруг совершенно выводит меня из себя, и я кричу бабушке прямо в лицо:

– Да ты что, совсем ничего не понимаешь, не покупает сейчас никто отрезов, всё готовое есть!

Но бабушка почему-то совсем не реагирует на мои слова, мне кажется, что она вообще не реагирует на меня, и это раздражает меня ещё больше.

И только мамино: «Елизавета, перестань», – возвращает меня обратно на землю.

Бабушке всегда всё надо. Я точно знаю, что никогда не надену то, что она мне купила. И так и происходит: и все купленные ею платья новыми болтаются у меня на вешалках или пылятся в чулане.

Когда я слышу «два длинных, два коротких», во мне словно всё переворачивается и мне хочется убежать, спрятаться, сгинуть навсегда или... нагрубить, и я обычно выбираю последнее. И я не люблю себя такую, и поэтому не люблю, когда к нам приходит бабушка.

В каждый бабушкин приход к нам я уже мысленно готовлюсь к атаке или к обороне, что, видимо... в «сухом остатке» есть одно и то же.

И мне кажется, бабушка уже привыкла ко мне такой и даже смирилась, и тогда я не люблю её ещё больше. Я превращаюсь в один сплошной протест, и я веду и веду эти свои малые и большие войны, несмотря ни на что...

В бабушке меня раздражает всё: и то, что приходит она к нам всегда не вовремя, и то, что замечает всегда то, что я хочу скрыть или мне стыдно показывать, и то, что улыбается она очень редко, а отчитывает меня и маму очень часто, и то, что советы даёт маме, как ей лучше устроить свою личную жизнь, и пора бы уже наконец начать с кем-то встречаться (и говорит она это при мне, совершенно не стесняясь).

А как она ест, когда приходит к нам! Разве можно на это смотреть? Она тщательно вытирает чёрным мякишем всю тарелку так, что после неё тарелку можно совсем не мыть. И в мою тарелку она смотрит постоянно, и следит, чтобы я всё съедала:

– Немедленно доедай, – приказывает она, – потому что дети в Африке...

И я действительно сижу склонившись над своей тарелкой, и думаю об этих несчастных детях, и мне правда их очень жалко, но я не понимаю, как эти два кусочка котлеты могут их спасти.

А все эти её бесконечные свёрточки, баночки, пирожки в газетке! И дома у неё совсем не так, как у нас, и брать там можно всё, только предварительно узнав, «можно или нельзя»...

– У бабушки же никого нет, только мы и тётя Поля, – слышу я от мамы почти на всём протяжении своей двенадцатилетней жизни.

Тётя Полина – это мамина младшая сестра, она уже давно уехала из нашего снежного Свердловска, живёт в Москве и, как говорит мама, «совсем забыла к нам дорогу».

Бабушка перестала общаться с Полиной почти сразу после её замужества. И всё, что связано с жизнью тёти Полины, бабушка узнаёт от нас, от меня и от мамы, потому что мама «поддерживает отношения».

Когда я впервые услышала эту фразу в детстве, то сразу представила себе полуразвалившийся дом, который едва-едва держится на деревянных подпорках, и только мама может его как-то спасти тем, что постоянно чинит или меняет эти старые подпорки.

– Как они там? – иногда спрашивает бабушка у мамы, и я понимаю, что речь идёт о тёте Поле и её муже, «русском кандидате наук».

– Всё хорошо, Полина собирается кандидатскую защищать, – с притворной радостью сообщает мама, и я чувствую, что она хочет этой фразой словно объединить тётю Полину с бабушкой и тем самым навсегда сократить расстояние между Москвой и Свердловском, и наконец-то наладить отношения навсегда, но я также понимаю, что отношения эти всё не налаживаются и не налаживаются...

Историю о тёте Полине я слышала много раз и от мамы, и от бабушки. И каждый её рассказывал по-своему. Мама – восхищённо:, какая Полина молодец, что смогла... и дальше мне всегда перечислялся список всех достижений моей тёти. Бабушка же, наоборот, рассказывая о своей младшей дочери, хотела меня предостеречь и от неудачного замужества, потому что ясно же, что замуж нужно выходить «только за своих», и оттого что нельзя бросать мать и ехать «чёрт-те куда». И я всё равно так и не понимала, что же так и не смогла простить бабушка тёте Полине – неудачное замужество или то, что она бросила мать и всё же уехала в эти неизвестные, впоследствии оказавшиеся Москвой, «чёрт-те куда».

Я узнала о том, что Полина с «русским кандидатом наук» собираются уезжать в Израиль, совершенно случайно, когда рано утром в нашей квартире раздался разбудивший меня прерывистый телефонный звонок из Москвы. И я сквозь сон услышала мамин взволнованный голос:

– Куда?? В Израиль? – И потом, видимо, вспомнив, что я ещё сплю, уже тише мама спросила: – Когда?

– Ты понимаешь, – зашипела мама в трубку, – что это совершенно разобьёт ей сердце?.. Нет, нет, я пока говорить не буду, и ты, пожалуйста, пока молчи, нужно её как-то подготовить...

Я тогда не понимала всего того, что было связано с отъездом Полины, но меня восхищала та смелость, с которой моя тётя, как я считала, решила бросить вызов бабушке. И мне было совершенно всё равно, уедет Полина или нет, главное, что бабушка хотя бы в этом противостоянии будет побеждена.

В тот день я была дома одна и, услышав знакомую «азбуку Морзе», помчалась открывать дверь.

– А тётя Полина с мужем в Израиль едут, – выпалила я сразу, как только бабушка появилась на пороге нашей квартиры. – Здорово, правда?! – добавила я и победоносно взглянула на бабушку.

И вдруг бабушка прямо там, стоя в проходе нашей двери, совершенно неожиданно для меня очень медленно произнесла:

– А ведь ты совсем меня не любишь... совсем…

Она произнесла это таким голосом, которого я прежде никогда не слышала, уставшим и глухим. И потом, словно спохватившись, вдруг сказала:

– А когда они уезжают, ты знаешь?

– Я не знаю, – растерянно ответила я, – мама не говорила.

И тут вдруг бабушка произнесла:

– Лизочка, принеси мне воды, пожалуйста.

Бабушка меня никогда не называла так, да и вообще, как мне тогда казалось, она избегала называть меня ласково. Я побежала на кухню и через секунду вернулась с чашкой в руках.

Я помню, что бабушка внезапно отставила чашку и крепко прижала меня к себе, так крепко, что я почувствовала биение её сердца...

И вдруг все мои победы и поражения, все без исключения, во всех малых и больших войнах c бабушкой, отошли на десятый план, испарились, улетучились, словно их и не было никогда.

И я вдруг почувствовала, как же я устала, устала от этой постоянной войны. От наступлений и атак, от поражений и побед, что, в сущности, есть одно и то же – война, я чувствовала, что больше не хочу воевать, я хочу быть взятой в плен, взятой в плен навсегда.

– Я пойду, пойду собираться, – вдруг сказала мне бабушка, легонько отстранив меня от себя.

– Куда? – не поняла я.

– В Москву, вдруг получится отговорить твою тётю, а если нет, то хотя бы попрощаться…

Бабушка вышла от нас, и я, поддавшись неизвестно откуда взявшемуся желанию, подбежала к окну.

Мне хорошо было видно, как бабушка пересекает наш двор торопливыми, насколько позволял ей её возраст, шагами, а её седые волосы выглядели совсем растрёпанными.

Если бы я только могла знать тогда, что вижу бабушку, пересекающую наш двор по диагонали, чтобы было быстрее, в последний раз ...

– Слабое сердце, не выдержало нагрузки... может, переволновалась, – машинально, кладя трубку на рычаг, повторила мама за тётей Полиной, когда спустя неделю после отъезда бабушки у нас в квартире раздался прерывистый телефонный звонок из Москвы.

...Мы уже давно живём в Израиле, я уехала туда вместе с мужем и двумя взрослыми детьми, когда поняла, что мне не спрятаться в России ни от воспоминаний, ни от прошлого, которое так часто стало напоминать о себе, когда я сама стала приближаться к возрасту моей бабушки.

И каждый Йом-кипур я прошу у Творца прощения, прошу за многое, за то, что не могу понять в людях то настоящее, что скрыто от меня, а часто обращаю внимание на мишуру, за то, что не умею увидеть боль, которая прячется за показной невозмутимостью или, наоборот, за суетой… да ещё много за что, но особенно я прошу прощения за ту девочку, ту, которая навсегда осталась там, в холодном Свердловске, ту, которая из своего окна видела удаляющуюся хрупкую фигурку, спешащую в Москву, ту, которая прямо там, у замёрзшего окна, неожиданно для себя самой, вдруг стала взрослой…

 

 

 

Конец

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» октябре 2024 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: