Метель

 

Памяти Дмитрия Кавсана

 

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за апрель 2024:

 

На чтение потребуется два с половиной часа | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Протяжный вой, всхлипывания, взвизги, отрывистые завывания, тусклые паузы тишины, вздохи, выдохи – метель бесстыже тайными страхами, мистическими пристрастиями своими, обманутыми надеждами, осквернёнными мечтами с миром делилась, не надеясь, что кто-то что-то поймёт и всхлипнет, взвизгнет, взвоет в ответ, в отличие от волков, которые до последнего робко лелеют надежду.

Прекратится внезапно, как началась. Словно нож по верёвке сверкнул – с грохотом тело свалилось.

В отличие от волков, метели, все кружки и стрелы слепившей, надеяться не на что: вспухнет, взметнётся, взовьётся – опадёт белым прахом, снежностью тихой покроется, ледяной коркой под стихающим ветром застынет. Кто через день её вспомнит? Потом снег растает, лёд исчезнет – иные времена наступят, и нравы будут иные. Не отпоют её сухо бесслёзно, в анналы не занесут, ни камня, ни креста над ней не поставят.

Метельный ветер отжившие мысли и чувства из души и разума выметает, место для нового расчищая. Каково призванье метели? Заносить дороги, град и мир заметать – не пройти, не проехать, нигде не укрыться, чтоб в небрежении прошлым будущее, метелью начертанное, с замиранием сердца отчаянно ожидать. Получается: метель дорогу в прошлое заметает, в будущее расчищая.

Жаждущие метельному безумию приписать смысл боренья света и тьмы, добра со злом ошибаются: звуки метели не годятся ни для благословений, ни для проклятий, человека метель, сотворённая раньше, следовательно, стоящая в иерархии выше, холодно, ледяно недолюбливает.

Внутри – страшно, но не смертельно. Одиноко – но не заброшено. Несчастно – но где счастье искать?

А вне – от обоза отставшего или от поезда, на самолёт не поспевшего или брошенного женой и друзьями метель не пожалует: заметёт, не в соляной – в ледяной столб обратит, по весне и растает.

Таяние снегов, весна, ледоход – для тех, кто в метель с пути не собьётся, в ледяной столб не обратится, выживет, в духоте, тесноте и в обиде переживёт метель, судьбу благословляя.

Метельные сумерки – глубокая неодолимая ни мыслью, ни воображением ночь. Внутри – гомон, гогот и гул: метели не слышно. А зря. Навострить бы уши – услышать. Некогда не услышали – век харкали кровью.

 

Разыгралась чтой-то вьюга,

Ой, вьюга́, ой, вьюга́!

Не видать совсем друг друга

За четыре за шага!

 

Сверкнуло – зажмурившись от невыносимо яркого света, подумал: метель засияла, надо закрыть руками лицо, словно в жмурки играя.

 

Метель (вихрь, позёмка, пурга, буран) – это белое взбесившееся время, распавшееся на завывания, плачи, мольбы и стенания, на хлопья из перин и подушек, погромно распоротых;

это буйное смятение одуванчиков, по миру разлетающихся бесцельно;

это морок морозный, ремизяще узорящий стёкла, чтобы никто перед смертью не видел, что творится вовне;

это холод, глодающий кости;

это много чего ещё, не розно – едино.

 

Метельные снежно-дробные вихри, змеино сплетаясь, словно лианы, скрещивая снежные призраки рук, ног и судеб, густели, обретая очертания, от белого безумия отделяющие, и, наливаясь холодом, плотью метельною становясь, превращались в фигуры – мужские и женские, влекомые друг к другу вопреки хаосу, распаду, единящиеся, сливающиеся в единую светлую плоть, зябко дрожащую на пронизывающем ветру, ищущую укрытия от метели в звериных норах, чьи хозяева, теплом с гостями делясь, вместе с ними метельному мраку противостояли. На одном языке говорили, озарялись светом единым, одними травами и кореньями, только бы выжить, питались. Но вихри сплетались и в косматые чудища, которые устремлялись разрыть норы, дорваться до обитателей, затравить, загрызть, растерзать.

И конь блед надо всем, белый конь, из снежности сотканный, над землёй пролетающий, по облакам белыми копытами топоча, и на нём – всадник мятельный с плотью из снега, с душой изо льда дерзновенно великих дум полн изобильно. Рядом с ним – белоснежно чарующий лебедь, выгнув шею, по голубоватой воде проплывающий.

 

– Вы разве не знали, метели с особым рвением, с особой тщательностью щепетильной дома, полные букв, заметают.

– Вы это серьёзно?

– Серьёзнее не бывает.

– Какие такие, простите, дома? Для примера хоть один назовите.

– Пожалуйста, к вашей недоверчивости снисходя, назову.

– Поблагодарить мне вас? Разозлиться?

– Как вам угодно. А дом этот в паутине множества переулков, Петра Андреича дом. Там не только хозяйские буквы витают, но и двоих Александров Сергеичей: старшего – из комедии, младшего – из трагедии. Дом этот, буквами переполненный, метель до второго этажа заметать обожает.

– Кто же в этом доме ныне живёт, вечные буквы лелея?

 

Горевал автор, печалился. Кому и что в наследство оставит. Ни наследия, ни наследников. Было бы что – наследники б объявились, сами бы нашли-отыскали. Буквы ныне цены не имеют, и не потому, что, как когда-то, бесценны. Хорошо бы героя – из любой эпохи, когда были в цене. Вот и ищет автор, последние силы теряя. Прежде не без труда герои всё же давались, ещё и какие! Отбившись от авторских, по чужим рукам долго-долго ходили, таким обрастая – не всегда законный автор их узнавал.

 

– Нет, нет, молодой человек, не просите…

– Но, профессор, пожалуйста…

– Бытовые нелепости, которыми вы пытаетесь напраслину на стражей порядка больничного возвести, положительной оценки никак не заслуживают.

– Что же мне делать? Все темы разобраны, все сюжеты исписаны-переписаны, куда бедному студенту податься? Где счастье искать?

– Где счастье – не знаю.

– Где же вы сами, профессор, сюжеты находите?

– Я? Мне сюжеты уже ни к чему.

– А раньше?

– Времена были другие, сюжеты под ногами валялись, ленились их поднимать.

– Счастливое время. Нет, чтобы родиться…

– И не говорите. Сочувствую.

– Помогите, профессор, руку утопающему протяните, так сказать, луковку.

– Луковку… Луковку… И что вы с ней будете делать? Всю сразу сожрёте, на чёрный день и шелухи не оставите.

– Нет, я не такой. Я оставлю.

– Что оставите?

– Как сказали вы, шелуху.

– А я не оставлю – сожру.

– Кого сожрёте? Меня?

– Милый мой, да кому вы нужны?

– Так может?..

– Увы.

– А если…

– Без если. Послушайте. Но! Ни-ни никому, что я надоумил.

– Клянусь. Ни-ни. Лучше язык проглочу.

– Прекрасная девушка, юная, бескорыстная, голубоглазая. Представили?

– Извините, с трудом.

– Уж постарайтесь.

– Попробую.

– Эта девушка – оборотень. Ну, что? Представили?

– Нет.

– Извилины и всё прочее напрягите.

– Стараюсь. Я очень стараюсь.

– Девушка эта восточная. Там оборотни превращаются не только в зверей, но и – так скажем – в явления. Так, вот, эта ваша…

– Моя?

– А чья же? Мне она не нужна, мне экзамены не сдавать. Я самому… Но это не важно.

– Зато интересно.

– Кому интересно, кому и плакать хотелось.

– Всё-таки сдали? Или плакали только?

– К делу это никак не относится. Ваш экзамен – не мне плакать, а вам. А мне только смеяться: и над собой, и над вами.

– Простите. Значит, прекрасная девушка… Обнажённая?

– Как вам будет угодно. Только такая или сякая она в метель превращается, а та в свою очередь…

– Прекрасная девушка под влиянием неразделённой любви под воздействием чар злобной соперницы…

– Вот-вот! Припрёт – соображаете.

– Под влиянием… И – ветер буйный, метель, снежинки бесятся, в окно горестно бьются, а там прекрасная обнажённая девушка…

– Да ну вас. Всё вам голые девки мерещатся. Бывшая девушка, ныне метель-оборотень превращается в нечисть ужасную.

– Да-да, я читал: вервольфы всякие…

– Дались они вам. Лучше вспомните «Слово».

– Какое?

– «О полку Игореве». А в нём Всеслава, который скочи влъком до Немиги.

– И что?

– Ничего. Девушкой ограничьтесь, её превращеньем в метель, которую опишите… Без всяких вервольфов. Принесёте через неделю.

– Спасибо, профессор. Только…

– Идите.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в апреле 2024 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: