Метель

 

Памяти Дмитрия Кавсана

 

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за апрель 2024:

 

На чтение потребуется два с половиной часа | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Пафосно отчётливо закадровым голосом нарративствуя, в крестики-нолики с отмороженными ею мозгами человечьими упорно играя, метель всё больше ноликов здравого смысла неводом мелкоячеистым собирает.

– Слишком маленький нолик, куда такой, назад отпусти!

– Нет, – отвечает, – нолик нолику – друг, товарищ и брат. Ну, не брат, пусть только товарищ, всё равно, слипнется – слюбится.

Ниже собственного достоинства ей этот зряшный диалог продолжать, с её-то масштабом, жизненными целями и заботами.

Метель – коллекционерка великая ярких клочков жизней, ею погубленных. Носится с ними, любуется, теша гордыню, свету белому демонстрирует. Гранит и шлифует, в оправы вставляет, в лучшем свете светящимися выставляет. А в клочках тех – инклюзии: страсти былые неисчерпанно неуёмные; рыцарские поединки за прекрасной дамы мгновенную благосклонность – металлический грохот забрал, вместе с душой отлетевших; диспуты о таинствах веры с усечением головы победителя; много чего ещё – клочки разнообразны, как жизни, их по воле метели в её кунсткамере предствляющие. Этакий музей на ветру в белоснежности переменчиво бесноватой.

Жестокая, как кошка-садистка с мышью, от страха околевающей, с клоками жизней играет: схватит – отпустит, отпустит – и схватит. Или как злобный мальчишка с неразумным котёнком или щенком: на ниточке кусок колбасы: сглотнёт – обратно потянет.

Жадная – ни единого клочка не пропустит. И ведь правда, никогда не знаешь, из какого пустяка большое что вырастет, какая пешка, дойдёт до последней черты и в ферзя превратится.

А может, метель – образования ведь никакого – думает, что эти клочки не что иное как магические кристаллы, устремлённые по эту сторону жизни, по ту ли, которые не только прошлое демонстрируют, но и будущее во всей его неприглядной неотвратимости представляют. Она ведь не человек, чтобы будущего страшиться, вот и тешит себя надеждой хоть сквозь замочную скважину или игольное ушко в него заглянуть.

 

Метель за окном вроде бы немного притихла, казалось, устав, начала, снежинками дорожа, в рыхлые комья их собирать и разминать, словно глину, комки складывать в глыбы, соединяя их и отсекая ненужное, лепила, взыскуя гармонию, устав от хаоса, безнадёжной бессмыслицы ветра, и получалось, складывалось, из бесформенности проступали фигуры, крепко стоящие на ветру, лица обветрены, головы снегом занесены: словно шапки пушистые, и в лицах фигур, сотворённых метелью, он узнаёт мать и отца не старых ещё, таких, какими они в этот парк: деревья, цветы и скульптуры, всё больше Рим и античность, его ребёнком водили, он, резвый мальчик, делает шаг – мать с отцом пропадают, вместо них с портретов на противоположной стене появляются лица снежные – жены, сына, рядом с ними и он вырастает, и они втроём, вместе идут, сына за руки с обеих сторон поднимают, и тот, велосипедно ногами вращая, движется вслед за бабкой и дедом, туда, куда метель всех заносит, в спину толкая, туда, куда за сыном, не пережив, ушла и жена, а сейчас, на метель невзирая, зовёт его выйти на улицу, в самую метельную круговерть, которая вместе со скульптурными ликами занесёт и белый холмик насыплет.

И в следующем кадре тоже зима и снова метель, мама и папа живы ещё, а жены, сына нет ещё, и он не в слова играет, но в линии, краски – и бежит куда-то, как угорелый: привиделось лицо, которое долго искал, модель, которую вдруг, случайно увидел, а она, не взглянув на него, не обернувшись, завернула за угол – всё: исчезла, след простыл, её больше не будет, сколько ни ищи, ни зови, ни тоскуй.

Он и не звал, не искал. Часто сидел у окна, глядя на пустынную улицу, зимой дожидаясь метели. Они тогда часто случались, и обязательно кто-то в них замерзал, о чём город узнавал очень быстро: слухи распространялись стремительно.

Тогда ему было… Четырнадцать, может, пятнадцать? Нет, пожалуй, четырнадцать. С дачи они вернулись к самому началу учёбы, и он занял всё зеркало в высоту – полностью помещаться дальше не будет. Зато вширь места немало. Со временем стало поменьше, но до сих пор приличный зазор остаётся.

Шкаф, на котором зеркало примостилось, стоял и стоит в углу противоположном тому, в котором жил в то время ещё не появившийся пёс. И тогда, и сейчас всё, что для жизни было нужно ему, в том шкафу помещалось. Лишь высоты зеркала не хватало, но это жить не очень мешало.

Жить мешали три слова с паузой после первого. Собственно, настоящих слов было два, третье – пауза, без которой два слова в одно бы слепились, что, думал он, может, и лучше, правильней и точней.

Слова эти ему не подумались, не написались, как-то сами собою сказались, ударившись в ледяное узорочье на стекле и в лицо отскочив. С этих слов, размышлял он, юность свою вспоминая, и начался отход от красок и линий к словам, их сцеплениям, их странной и увлекающей беспорядочно размеренной жизни.

Метель была в самом разгаре, если она в разгаре может быть вообще. Как всегда, он прильнул к стеклу, и холод отделил лицо от всего остального, заставив представить то, что останется от него через две тысячи лет, когда станет добычею археологов. Накануне в музее он видел…

Через две тыщи лет отыщут в том, что останется от него, какую-то косточку, которой у людей того времени больше не будет. Образ жизни их очень изменится, и больше она будет им не нужна.

Так он прославится. Станет сенсацией, мировой знаменитостью. Только никто знать не будет имени его и того, чем, когда жил, занимался. Ни имя, ни занятия его, ни всё остальное, то, что есть он, никому интересно не будет. Зато будет интересна дурацкая косточка, о которой сейчас он никакого понятия не имеет.

Вспомнив давние мысли, глядя в то же окно, он подумал: узор на окне с тех пор изменился? Вообще, они одинаковы или раз от разу другие? Ответов на вопросы, как всегда, в метель у окна не нашлось, вместо них три слова, два настоящих, а третье – лишь пауза, сами собою сказались: метель – это смерть. И подумалось: он не с дьяволом договор заключил – но с метелью.

И эта метель не всеобщая, не всехняя – только его. Другие её не видят, не слышат, не ощущают. Если только он пожелает, исчезнет метель, сама в себе растворится, словно в тексте автор его, словно в музыке своей композитор, художник – в картине и далее, далее, где за метелью, которой он научится управлять, вовсе не город, знакомый до слёз, не каменная умышленность человечья, но море ничьё, точней, всеобщее, всехнее, плещущее под окном, под которым половина химеры, и брызги его солёными пятнами на стекле засыхают, а если открыть окно – то прямо в лицо, делая щёки солёными, словно глаза, от него отделившиеся, собственной жизнью живущие, вдруг ни с того, ни с сего заплакали, слёзы потекли по щекам, закапали в волны, плещущие там, где минуту назад метель завывала, снегом мир занося.

Она, метель, ужасно заносчива, её часто заносит в такие места, куда никто никогда не проникнет, и она над ними возносится, чтобы снегом их занести. На метель нет управы, закон ей не писан, сама себе она закон и порядок.

Что может быть выше её? Ничего.

Метель – это смерть.

 

Даже в тёплой норе, от волчьего взгляда красными флажками намертво огороженной, в ограждённом от стылого мира жилище, сперва провисая паутинной тоской, метельный холод сковывает, до костей пробирает. Исходит он, холод метельный, не извне – изнутри.

Метель – явление метафизическое, потому не следует удивляться, что изнутри ледяным цветком во всех измерениях, временном прежде всего, ширясь, произрастает, через подоконник, горшки с геранью и чем-то ещё уютно-домашним сметая, через узорочье оконное змеино проникая не по часам – по минутам, мягкие тёплые снежинки вокруг себя собирая, вдруг начинает позёмкой мести, обваливаться бураном, наконец, собой, метелью вздыматься. Словно дым печной на диком ветру, мечется по миру, беснуется, в неуёмном гневе белеет от горя, измены, предательства, несётся, бежит, ищет местечко, где оскорблённому есть чувству уголок, а кругом только сама бессердечно бушует. И никакой Воланд совершенно здесь ни при чём.

И в этот океан снежной немилосердности, через себя переступив, надо шагнуть, иначе он засосёт, пауком на цокотуху накинется, и никакого спасительного комарика – никакой тёплой сказки, никакого Переделкино, никакого Корнея Ивановича, только Лидия Корнеевна и её Софья Петровна.

И пусть никто не говорит: что в имени моём ли, твоём. Замени метель на пургу или вьюгу, ну, завьюжит, ну, запуржит: не изнутри ведь – извне, что страху не даёт разрастись, совсем не смертельно, выгляни сквозь надышенность в узорочье и любуйся холодным великолепием, на приготовленные дождливым летом под легкострунный бардовский аккомпанемент лыжи зябко умилительно озираясь.

Раз изнутри, как ни старайся, как ни пытайся назвать, не проведёшь, не обманешь – схватит, капкан защёлкнется: зверем, перегрызшим лапу, не вырвешься из себя.

– А если всё-таки повезёт?

– Себя не обманешь. Не повезёт.

– А если всё-таки?

– И слова написать не удастся.

– И все прежние чужие метели навсегда пропадут?

– Это не вопрос. Это – ответ.

– В котором все слова искорёжены белым бешеным ветром?

 

И будет.

Рано-ли-поздно, утром-ли-вечером, исчерпав время жизни своей, уляжется метель-шатун, упокоится, впадёт в сон летаргический вплоть до призвания нового: вскипая, бесчинствовать, снежность вздымая.

И будет.

Вороны заупокойно откаркают.

И будет.

Исчезнувше-незабыто нечаянно подражая, лучше сказать, отчаянно завидуя, пародируя, взметнётся белая лепестковая благодать, внутреннюю борьбу добра и зла, посмеиваясь над собой, изображая.

И будет.

Венчально петухи пропоют.

И будет.

Дирижёр: обессиленно руки обвиснут – финал симфонии отзвучал, в молчании скрылся, в тишине, аплодисментами ещё не убитой, продолжался беззвучно, словно закрытая книга, дымно длящаяся ненаписанными словами.

 

Снежинки роились, как это у них заведено, пчелино, улей утративши. Куда лететь? Куда несёт ветер своевольно неумолимо непререкаемый? Взбунтоваться бы им, против ветра восстать, хоть безнадёжно – куда там. Сбиваются в рой, слипаются в наст – на миру и таять не страшно, не больно – но липко. Уже и ветер стих, и от метели – похмелье, воспоминание слабое с привкусом крови солоноватым.

Всё проходит. И снежность, и метельность, и жизнь мятельных авторов и героев, всё возвращается на круги своя, на круги, по которым герои бесцельно идут, друг друга не догоняя, один от другого не убегая: убежать – по кругу ведь – значит, догнать, автора, того недостойного, встречей-слиянием своим ублажить, от чего – один шаг круг разомкнуть, в рой, пчелино снежинками пенящийся, неприкаянно влиться, пропасть, вместе метельно в пропасть, в овраг покатиться, калечась – не встать, не подняться, не скрыться.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в апреле 2024 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: