Разговор у костра

 

Основано на реальных событиях

 

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за октябрь 2026:

 

На чтение потребуется 4,5 часа | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

В кафе нас ожидало разочарование. Шашлык был только из баранины. Вика даже пробовать отказалась. Расстроенный хозяин удручённо разводил руками. У меня родилась мысль.

– Хочешь, покажу, как солдаты в горах готовят сухие пайки?

У вики заблестели глаза.

– Настоящие?

– Так точно, индивидуальный рацион питания, будем готовить на сухом спирте.

Я принёс из машины коробку с сухим пайком, нож и фляжку с коньяком. Отодвинув лаваш и салат из огурцов с помидорами, я на столе открыл картонную коробку и достал список того, что в ней находилось, дал Вике.

– Изучай!

Вика выбрала макароны со свининой, охотничьим ножом разрезала на упаковке фольгу и длинной спичкой подожгла спиртовую таблетку. На второй горелке стояла армейская кружка с водой. Пока Вика пробовала макароны, я на галеты намазывал джем и масло. Малыш за соседним столом потребовал того же самого, пришлось поделиться. Когда вода в кружке закипела, я опустил пакетик с чаем, туда же последовали три пакетика сахара, в довершение из фляжки плеснул немного коньяка. Сделал подобие бутербродов из галет и ветчины. Ужин получился на славу.

– Видишь, – умиротворённо бормотала Вика, уплетая бутерброд и запивая чаем, – завтрак королевский получился, а ты хотел от меня бараниной отделаться. А зачем ты в чай коньяк добавил?

– Чтобы согреться и заснуть. Главное не переборщить. У нас это называется «грог». Некоторые деятели вместо коньяка в чай добавляли чай в коньяк.

– Как это?

– Ты видела, в кружку с чаем я добавил немного коньяка. А можно наоборот. В кружку с коньяком добавить немного чая.

– И что такое получится?

– Казус. Алазанская долина. По крайней мере, можно от начальства отбояриться. Не коньяк хлебал, а чай с коньяком выпил, чтобы согреться.

– А вы грог только зимой пьёте, чтобы согреться?

– Грог мы пьём всегда. Погодные условия роли не играют. Зимой грог согревает, летом утоляет жажду. Кроме коньяка больше ничего пить не хочется. Давай я тебе лаваш сделаю с ветчиной, сыром и помидорами.

 

На обратном пути Вика задремала, удобно прикорнув на заднем сиденье и укрывшись моим бушлатом. Затем неожиданно вскочила.

– И куда мы едем?

– Ко мне домой. А что за подъём, тревогу вроде не объявлял?

– Ничего, подумала, что ты хочешь меня на Ленинградский вокзал отправить, посадить в поезд и помахать ручкой в окно, когда вагон уже тронется. Я на три дня приехала.

– Жалко.

– Что жалко, что приехала?

– Что только на три дня, а не на всю жизнь. Бабушка знает?

– Знает. Сказала, ты уже взрослая, хватит сидеть, старичьё досматривать, да и Сергей производит впечатление порядочного человека.

– Ну квартира у меня не кaк вашa, самая простая хрущёвка. Ладно, сейчас сама всё увидишь.

– Серёжа, – вдруг спросила Вика, спросила с очень серьёзным видом, – а разве это главное в жизни, какая квартира, сколько в ней квадратов, на каком этаже, в каком районе? Или на другой планете? Мне кажется, главное, чтобы ты туда стремился, чтобы тебе там было хорошо, чтобы тебя там ждали и любили.

– Ты права тысячу раз, а меня там ждёт только кошка.

 

Уже в квартире, выходя из ванной, Вика, завернувшись в махровое полотенце, попросила подать ей халат.

Я был в растерянности.

– Ты знаешь, как-то с халатами не сложилось. У меня их попросту нет. Но сейчас что-нибудь придумаю.

Я протянул ей свою белую рубашку из парадного мундира.

– Я в каких-то фильмах видел, что женщины часто одевают мужские рубашки и свитера и, между прочим, очень даже неплохо смотрятся.

Вика с невозмутимым видом, в рубашке до колен, с закатанными до локтей рукавами и полотенцем на голове, вышла из ванной.

– Только попробуй засмеяться. У тебя вообще никогда не останавливались женщины?

Я сморщил лоб.

– Знаешь, не припомню такого случая. Родственники приезжали пару раз, но у них всё своё было.

 

Раздался звонок в дверь. На пороге стояла Ленка с халатом, переброшенным через руку, и большим подносом с супницей.

– Встречайте гостей, хозяева. Сбрось эту хламиду. Ты бы ещё её жёлтым парадным ремнём затянул и фуражку надел. А это пельмени, ставь на стол вместе с подносом, горячие, только сварила.

 

Спустя несколько минут за столом сидели мы с Викой, Ленка и Настька с кошкой на руках.

– Ой, Лена, какие вкусные пельмени, вы их сами делали?

– Ага, всю ночь за столом стояла и ещё один день. Магазинчик здесь под домом есть, там продают. «Пельмени ручной лепки» называются. Ну так, гости пробовали, говорили – есть можно.

– Тётя Вика, – спросила Настька с хитрым прищуром в глазах, – а вы животных любите?

Вика встрепенулась.

– Какая тётя, никакая не тётя, совсем не тётя, вообще не тётя, Викой меня зови, тоже придумала – тётя. А животных люблю, всех на свете, кроме мышей и тараканов. Кошку как зовут?

– Я зову Изольдой, дядя Серёжа – Муськой, мама – вообще никак.

– Серёжа, разлей нам. Настьке можно лимонада. Вот и познакомились. Я соседка, с Настькой ты по телефону разговаривала. Я жена, точнее, уже вдова его погибшего друга. А ты – первая особь женского пола, переступившая порог этой холостяцкой берлоги. Может, теперь ремонт сделаете. Запишешь мой телефон, позвонишь в случае чего, и свой оставь. B случае чего, я позвоню. Но моли Бога, чтобы я им не воспользовалась. Ну, может быть, в гости напрошусь. Настька мечтает Питер увидеть.

– Конечно, я такую экскурсию устрою! Бабушка обрадуется. Лена, а кто вы по профессии?

– Вика, запомни раз и навсегда, не «вы», а «ты», больше повторять не стану. А профессия… У военных жёны могут быть только двух профессий: учителя и врачи. И те и другие – нищие.

 

– Сережа, Настьки нет? – Лена оглянулась в сторону прихожей, –умчалась стрекоза. Тогда приоткрой, пожалуйста, форточку и будем курить, хоть это и непедагогично. Вика, ты не страдаешь этой никотиновой зависимостью?

– Пробовала с девчонками, бабуля месяц принюхивалась, говорила: адом пахнет.

Лена затянулась, выпустила кольцами дым.

 

– Запомни этот момент, когда ты шагнула из вагона на перрон. Ты его на всю жизнь запомни, и часто в памяти будет возникать мысль, что если бы… Я помню и буду помнить до конца дней своих, когда познакомилась с Костей, будущим мужем. Две моих подружки затащили меня в дом офицеров. Oни и раньше туда шастали, уже были знакомы с местными курсантами, а я предметы зубрила. Дура. И вот, когда объявили медленный танец, передо мной возник высокий худенький курсант, с красными погонами на кителе и чeм-то там в петлицах. Щёлкнул каблуками, кивнул головой, подал руку.

«Мадам, пардон, мадемуазель, разрешите предложить вам тур вальса?»

Господи, какой там вальс, стояли на месте, на пионерском расстоянии, топтались, переминаясь с ноги на ногу, а затем он перехватил мою правую руку, свою правую – мне на талию (тогда ещё была) и закружил в вальсе. Я поначалу опешила: танцевать вальс я умела и довольно неплохо, не зря всю школу на танцы тётка водила. Водила и приговаривала: научишься танцевать – будущее себе вытянешь, как лотерейный билет. Дуры будут стоять, стенку подпирать, а тебя самый красивый офицер пригласит, у которого папа – непременно генерал. Вот тогда и вспомнишь тётку свою, дуру, которая тебя на танцы водила. Помру, будешь мне на могилку цветы носить? Буду, тётя, когда помрёшь, только крапиву и чертополох, за то, что ты меня на эти треклятые танцы водила.

Я помню этот вальс, зал расступился, мелькали удивлённые лица мальчишек, я даже лица своего партнера не видела, помню только какой-то необычный запах дешёвого одеколона. То ли «Тройной», то ли «Саша», что-то типа этого. И только когда отгремела музыка, мы, отдышавшись, познакомились.

«Елена».

«Константин, просто Костя.  О, Елена прекрасная, не позволите ли доставить вас к подъезду вашего особняка?»

«Позволю. А на чём доставлять будете? Hа танке, экипаж уже ждёт?»

Костя смутился

«А можно просто прогуляться?»

 

«Можно, – вздохнула я, – погода самая подходящая для прогулок, минус двадцать».

«Ничего, может, повезёт, такси поймаем».

 

Мы неторопливо шли, три девчонки и трое курсантов третьего курса, по вечернему морозному тогда ещё Ленинграду. Мальчишки, пытаясь нас рассмешить, рассказывали какие-то, как им казалось, смешные истории про какого-то лопоухого каптёра Карася, жившего в Красном Селе, переехавшего туда из белорусского города Житковичи. Они смеялись над незадачливым Карасём, и мы тоже смеялись, показывая, что нам это жутко интересно. Затем Зойка остановилась.

«Ребята, мы есть хотим!»

Олег, один из троих (там, кроме него и Кости, был ещё Саша, за весь вечер не проронивший ни слова), хлопнул в ладоши.

«Девочки, никаких вопросов, вас ожидает королевский ужин».

Я только тогда обратила внимание, что все ребята были с дипломатами. Укрывшись на автобусной остановке от ветра, мы сели на промёрзшую скамейку. Олег открыл дипломат, там в ряд лежало четыре буханки белого хлеба. У Сани – батон колбасы и булка. У Кости дипломат был забит бутылками с молоком, помнишь, с крышкой из фольги, которую нужно было пальцем продавливать? С булками разобрались, их попросту разломали. Оставалась одна проблема: чем порезать докторскую колбасу? O боже, ту самую, за два рубля двадцать копеек. Вздохнув, третья наша подружка – Екатерина, терпеть не могла, когда её называли Катькой – распустила свою шикарную косу толщиной с мою руку и достала заколку в виде кинжала с цепью.

«О-o-o!» – курсанты пришли в неописуемый восторг, тут же заточили кинжал о железный угол остановки, и колбаса была на дипломате поделена на ровные куски в мгновение ока.

Мы сидели на остановке, ели колбасу с булкой, запивали молоком и смотрели на падавший снег. И много лет спустя, перебирая в комодах и шкафах своей памяти плохое и хорошее, я вспоминаю этот промозглый зимний вечер. Тишина, перезвон усталых трамваев, где-то вдали звонкий девичий смех, редкие прохожие и незабываемый вкус булки с колбасой.

Прошло много лет, и я думаю, что было бы, если бы я не послушалась своих подруг и не пошла с ними на вечер танцев в Дом офицеров. Как сложилась бы тогда моя жизнь? И чем чаще я об этом задумываюсь, тем сильнее осознаю, что могла сложиться гораздо лучше, спокойнее, сытнее в конце концов. Но той глубины чувств, той страсти, которую мне привелось испытать со своим мужем, я бы не испытала ни с кем и никогда. И если можно было бы вернуть время вспять, я ничего не стала бы менять, ни одного мгновения.

 

– Серёжа, первым погиб Олег? Cразу после училища? – она вдруг повернулась ко мне.

– В 1983 году в Афганистане, вместе со всей своей ротой, – ответил я.

– Саня уволился из армии, которая в девяностых выпихивала всех без разбора. Устроился в престижное казино охранником и спас девчонку от пьяного бандита, пытавшегося силой затащить её в свой лимузин. Получил пулю в голову. Костя ушёл последним. И Серёжа до сих пор не может себе простить, что он не оказался на месте Кости. Ведь так, Серёжа, не можешь?

– Да. Не могу!

– Не грызи себя. Живи и наслаждайся жизнью, тем более, смотри какую девчонку тебе Господь послал. А знаете, я стала ходить в церковь. В субботу, на вечернюю службу, когда мало народа. Подхожу к иконам, прошу их, разговариваю с ними и ощущаю, что у меня за спиной стоит Костя. Вы не представляете, насколько сильно я его чувствую! Mне кажется, что даже слышу его дыхание. И боюсь обернуться.

 

– Вика, ты села в тот поезд, из которого уже нельзя выйти, даже если дёрнешь ручку стоп-крана. Эти товарищи, – Лена кивнула в мою сторону, – больше всего на свете любят свою работу, ненавидят, проклинают, но жить без неё не могут. Когда-то, ещё учась в институте, я прочитала работу Льва Гумилёва «Пассионарные явления». Возможно, поняла по-своему. Существует определённая категория людей, которые не могут жить по общепринятым человеческим законам. Проще говоря, как все. Ходить на работу с восьми до шести, иметь выходные, отпуска, семейные планы. Купить автомобиль или квартиру в хорошем районе. Пригласить друзей в гости или самим к кому-нибудь сходить. С волнением ожидать подарков на праздники: Новый год или Восьмое марта, день рождения. Они, – она вновь кивнула на меня, –не такие. От этой спокойной жизни их корёжит. Чем они занимаются, когда выходят на пенсию? Hе знаю. Если повезёт дожить до неё. Но некоторые, я слышала, доживают. И растворяются в пустоте повседневной обыденности, становятся бесцветными как вода. Ненадолго оживают, когда их бывшие сослуживцы, паркетные или кабинетные, приходят поздравить с очередным юбилеем. Напоминая, что виновник торжества на один промежуток стал старше. Тосты, поздравления: ты ещё крепкий, старик, есть ещё порох в пороховницах! A того не знают, что за полчаса до иx прихода от юбиляра уехала скорая. И когда отставной юбиляр остаётся один, глядя, как вмиг постаревшая жена, сбросив ненавистное платье и туфли на высоком каблуке, облачившись в привычный просторный домашний халат и тапки, убирает со стола, он невольно вспоминает тех своих ребят, которым не довелось дожить до юбилеев. Tex, что погибли в бою, а не умерли в карете скорой помощи или в приёмном покое. Он вспоминает и испытывает только одно чувство, чувство зависти. Он завидует им, до конца выполнившим свой долг. Они, в маскхалатах, бронежилетах, разгрузках, чумазые от пороховой гари, стоят на той стороне и машут ему. Петрович, не засиделся ты там, в мирной жизни? Айда к нам!

Она замолчала ненадолго.

– Ладно, засиделась я с вами. Халат, ночная рубашка, тапки пусть остаются. Надо ещё цветы принести. Раз в доме женские руки появились, нужно привести в порядок эту берлогу. Решишь – дай знать. Мы с Настькой на подъём девки быстрые, поможем.

 

Вика, закутавшись в одеяло, кокетливо произнесла:

– Чур я у стенки. Надеюсь, ты со мной ляжешь?

– Так больше негде. Хотя есть ещё кресло и пару стульев, чем не спальное место?

– Нетушки, ложимся вместе.

И, прижав Вику к себе, вдохнув аромат её волос и тела, я вновь испытал то чувство, когда на диване в кабинете обнаружил рядом с собой спящую девушку, и которого не надеялся испытать вновь. Тепло её дыхания, мальчишеская стрижка, воспоминания прожитого дня снежным комом сбили мои сомнения и размышления и повалили в дрёму.

 

Засыпая, я ловил себя на мысли, точнее, не ловил, а мысль сверлила моё сознание: я не воспринимал эту женщину как любовницу, как будущую жену. Конечно, к моим сорока годам у меня были женщины, возможно, гораздо меньше, чем у моих друзей, хотя в нашем круге спецназовцев ГРУ не было принято делиться, а тем более хвастаться своими любовными похождениями. В памяти отпечатались только две.

Одна – соседка по подъезду в родительском доме, с которой перед поступлением в военное училище я провёл один-единственный вечер. B этот вечер я её поцеловал, первый раз поцеловал девушку в своей жизни. Вторая – встреча в Екатерининском парке, долгие годы звонков, затем две незабываемые ночи. И всё. Она была уже к тому времени замужем, и у неё был сын. Не от меня... C мужем не сложилось. Растила сына одна. Подвернулся случай, но счастья так и не случилось. Зато пришла стабильность, уверенность и, видимо, финансовая защищённость. Есть ли моя вина в том, что «наше» не сбылось? Может быть...

Я не сторонился женщин, просто понимал, что длительных отношений, тем более ведущих к супружеству, не будет. Вся причина в том, и это разгадала Вика, я не хотел оставлять после себя вдов и сирот.

Уходя на войну, зная, что тебя никто не ждёт, уходишь с лёгким сердцем. А мама? Отец? Это другое. Но с Викой я испытал совсем иные чувства. Я всё чаще начинал ловить себя на мысли, что мне приятно о ней думать, хотелось её видеть, слушать её голос, смех, вдыхать аромат её духов, чувствовать прикосновения, от которых по моему телу шли разряды тока. Мне было приятно даже через два одеяла ощущать тепло её тела.

 

Я очнулся отого, что на меня смотрят. В полумраке блестели открытые глаза Вики.

– Майор! С нами что-то не так? Мы какие-то другие? Чего ты боишься, всё уже произошло. Тебя останавливает, что я к тебе привяжусь, может, полюблю, а ты на очередном своём задании погибнешь, как муж Лены? И я буду жить, как она, с израненным сердцем? Что молчишь, ведь так? Поздно, командир. Всё уже случилось. Я тебя полюбила с первого взгляда, ещё в Музее фарфора. И знай, это не случайная интрижка. Интрижки остались в прошлом, утонули в зелёном болоте, даже пузырей не видно на поверхности. Вспоминать не хочется, да и нечего вспоминать, если честно. И пусть тебе суждено вернуться на щите, я не смогу тебя забыть. Никогда. Слышишь? Никогда, никого больше не будет. Потому что никого не было. Это бывает только раз и на всю жизнь. Иди ко мне, мой хороший, я рядом, я буду с тобой всегда, сколько нам отведёт жизнь.

Я не помню, сколько прошло времени, сон смешался с реальностью. Вика, полностью обнажённая, встала, подошла к окну, отдёрнула обе шторы. В комнату нерешительно прокрался свет поздней московской ночи, отчаянно сопротивлявшейся приближающемуся утру.

– Можно открыть окно?

– Окна на зиму заклеены полосками бумаги. Ленка и Настя постарались. Можно открыть форточку.

– В форточку кричать неудобно.

– Что кричать?

– Крикнуть сонной, дремотной Москве – всем шампанского! Я только что испытала то, что могла не испытать никогда! И слава богу, что это со мной случилось! Представляешь, я до конца своей жизни могла не узнать, что такое быть с любимым человеком одним целым! Ты не можешь себе представить, как я счастлива! И ещё, я хочу есть.

– Там на кухне пельмени ещё должны остаться. Хочешь, яичницу сделаю с колбасой и помидорами, а сверху затрём сыром?

– Ещё тушёнку открой. Шучу. Тащи всё сюда и шампанское тоже. В холодильнике.

 

Я принёс стол, включил ночник. Вика пила шампанское, гоняла пельмень вилкой по тарелке, с набитым ртом бурчала.

– Между прочим, это очень хорошо, что ты майор. Я тебе рассказывала версию моей бабули, а теперь послушай, что говорила моя подружка, которая до сих пор живёт в военном городке. Лейтенанты, старшие лейтенанты, до тех пор, пока не женятся, жуткие бабники. Капитаны, если не спились, уже остановились, обзавелись семьёй и имеют одну, максимум, двух любовниц, но постоянных. А вот майоры, это отдельное сословие. Их интересует рыбалка, охота, машина, всё что угодно, кроме службы и семьи. Но вот майор, которого ни разу не затащили в загс под марш Мендельсона, не носивший обручального кольца – это уникальный тип. Возможно, психолог, иногда поэт, писатель, коварный обольститель, с которым ужас как интересно. Притягивает к себе как магнит, затем так же красиво отпускает. При этом бедная женщина думает, что виновницей в расставании является она сама. Ты вообще жениться на мне собираешься? – неожиданно спросила Вика.

– А надо?

– Я, вообще-то, товарищ майор, вам только что в любви призналась. Первый раз в жизни, Серёжа, я произнесла эти слова. Не спонтанно, не под влиянием твоих объятий и поцелуев. Всё очень серьёзно, Серёжа. Только не говори, что у тебя опасная работа. Я уже поняла, что мне следовало понять. Я стану ходить в церковь, надену бабушкину длинную юбку, она её на смерть отложила, серую шаль, тоже её, и пока ты будешь там, я каждую минуту, каждую секунду буду просить Бога, чтобы он сохранил моего мужа. Я сирота, а Бог всегда защищает вдов и сирот. Господь услышит мою молитву, такую искреннюю-искреннюю, и поможет тебе. Я спасу тебя, где бы ты ни был, в каком пекле ни находился. Я обещаю тебе, теперь уже как твоя жена.

– У меня скоро командировка, вернусь и приеду к тебе с бабушкой. Делать тебе предложение.

– Чур, только в парадной форме и с орденами.

Она помолчала.

– А командировка опасная? Да у вас все опасные, неопасных не бывает. Платье заказать не успею, возьму в прокате, хотя у бабули будет истерика.

– Давай спать.

– Ты сможешь уснуть?

– Не знаю.

– Я тоже.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в октябре 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: