Бел

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за август 2024:

 

На чтение потребуется 16 минут | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

 

 

 

...Я не думала тогда, что это преддверие к нашему личному знакомству и прекрасной дружбе, когда в 1960-х, в вагоне поезда «Москва – Одесса», открыла свежий номер журнала «Иностранная литература» и углубилась в чтение. Там была повесть «Вверх по лестнице, ведущей вниз» Бел Кауфман, в которой рассказывалось о работе молодой учительницы в американской публичной школе. До этого будни и чувства женщины-учителя не были предметом такой высокой литературы, как эта повесть. Было впечатление пульсирующей жизни, особенно благодаря композиции patchwork quilt – «лоскутного одеяла»: журнальные страницы, диалоги, записки, фразы. Запомнилось на годы. Забавно, я тогда не заметила, не обратила внимания на упоминание автора как внучки Шолома-Алейхема, чьи энигматические произведения я читала в раннем детстве, и кто был одним из моих любимейших авторов. (И забавно: я долго называла его моим любимым русским писателем и удивилась, когда однажды меня поправили: «еврейским».)

Потом была целая жизнь. Весной 1999-го Клуб русских писателей Нью-Йорка отмечал очередной юбилей (20 лет) в кафе «Дядя Ваня». Оказалось, в числе приглашённых гостей была Бел Кауфман. Я не запомнила, как она выглядит, вернее, не рассмотрела из-за скопления народа, только помню её поздравительную речь откуда-то с заднего столика у окна, и помню её фразу «мне восемьдесят восемь лет», сопровождаемую аплодисментами. Клуб по давней традиции популяризировать своих авторов преподнёс ей в подарок книги, среди которых была и моя «Белая лошадь». Книга эта была опубликована в издательстве «Эффект» – бывшем «Посеве». Это была моя вторая книга в «Эффекте» после «Неопознанных летающих объектов». Издатель и главный редактор Габриэл Валк отчаянно сопротивлялся угасанию бизнеса – дороговизна аренды, отсутствие какой-либо финансовой поддержки и квалифицированных кадров: для «Белой лошади» пришлось довольствоваться предельно лаконичной обложкой, для набора и вёрстки была приглашена Рита – студентка компьютерных курсов, которая добавила в текст своих «ляпов» и «описок», тем не менее, книга была вполне читаема.

Прошёл год. Это было в ноябре. Я получила на Voice Mail^[1] сообщение. Низкий женский голос: «Я Бел Кауфман. Хочу пригласить вас на мой вечер в библиотеке на 53-й улице, начало в пять». Без десяти пять я была в библиотеке на 53-й. Помещение для выступления представляло из себя зал, подобный кинозалу, только начинался он от входа не с подъёма по ступенькам вверх, а со спуска по ступенькам вниз. А там – сцена. Помня, что год назад я слышала «мне восемьдесят восемь», я стала высматривать в толпе внизу женщину на восемьдесят девять. Навстречу мне поднималась красивая блондинка лет сорока (я даже собралась спросить у неё, как найти Бел) и со словами «Вы – Нина Коваленко! Я вас узнала по фотографии в книге!» – повела меня на сиденье внизу. Это была Бел Кауфман. Вечер был посвящён памяти Шолома-Алейхема.

 

Бел Кауфман

 

Потом было много, много встреч. Думаю, проявленный Бел интерес ко мне и предложение дружбы по прочтению «Белой лошади» объяснялись, во-первых, её любовью к русскому языку и желанием не забывать его, а моя книга была написана традиционным, хорошим (извиняюсь за нескромность) русским языком. Бел эмигрировала с родителями, когда ей было двенадцать, привезённый с родины русский язык был ей дорог, как мне дорога горсть земли с могилы моей матери. Во-вторых, и я это не сразу поняла, а лишь узнав больше о её прошлом, в «Белой лошади» представлена Одесса – город, где прошли детские годы Бел. Мы с ней вспоминали Одессу как бы в дополнение к прочитанному в «Белой лошади». Однажды спели дуэтом «На Дерибасовской открылася пивная», оказалось, Бел хорошо знала этот уличный «хит». Потом я ей спела средне-русскую, хулиганскую, «В деревне-то Ясна Поляна жил Лев Николаич Толстой». Хохотали до слёз.

Бел довелось побывать в России и в Одессе, её приглашали дважды выступить перед читателями – в 1968-м и 1998-м... Она рассказывала, как прилетела, вышла из самолёта своей фирменной танцующей походкой (она до последних дней танцевала танго), увидела встречающих с инвалидной коляской и спросила своим замечательно низким голосом (последствие многолетнего курения):

– Это ещё что такое?

Оказалось, встречающие, зная о её преклонном возрасте, приготовили ей такое средство передвижения. Мало того, один из очарованных встречающих сказал ей:

– Моя мама ваша большая поклонница! Она сожалеет, что не может вас встретить, ведь она такая старенькая.

Бел спросила:

– Сколько же ей лет?

Молодой человек сказал:

– Пятьдесят девять.

Увидев её удивлённое лицо, добавил к сказанному:

– Пятьдесят девять русских лет!

 

 

*   *   *

 

Вслед за «Белой Лошадью» я опубликовала «Пять ступенек к воскресению» – в журнале «Огни Кузбасса» (Кемерово) и в издательстве «Сударыня» (Питер). Повесть произвела на Бел сильное впечатление. Героиню звали, то есть, прозвали «Кукла», и впредь Бел ко мне так и обращалась, «Кукла». (Нельзя сказать, что это мне льстило, но устами Бел – грело.)

 

 

*   *   *

 

Прибытие в Америку Шолома-Алейхема было триумфом. Он был хорошо принят еврейским землячеством Нью-Йорка, много выступал и писал, однако не миновал разорения и жил с семьёй сначала в Гарлеме, потом в Бронксе. В бедности, туберкулёзник и мучимый диабетом, шутил: «Я не умру от голода – я умру от жажды!». Так и вышло.

А когда он ещё был с ними, то есть, до эмиграции, Бел любила гулять с ним, держа его за руку, крепко-крепко, и Шолом говорил ей: «Чем крепче ты меня держишь за руку, тем лучше я буду писать, это меня вдохновляет». Впрочем, об этом она говорила много раз на вечерах его памяти. Есть фотография Шолома с Бел на коленях... Бел подарила и мне такую. Она охотно выступала на вечерах памяти Шолома-Алейхема, много рассказывала о нём, вспоминала трогательные моменты с ним, но не помню, чтобы она говорила о своих произведениях. Её «Вверх по лестнице» сделала революцию в литературе о духовном воспитании и образовании молодого поколения. Главная героиня, мисс Харрет – это сама Бел, которая проработала десятки лет учителем в публичной школе. В те же 1960-е был сделан фильм (режиссёр Роберт Маллиган), где учительница английской литературы Сильвия Харрет в исполнении Санди Деннис просвещает и согревает учеников, заставляет их читать и анализировать классику в поэзии и прозе, желает им найти по возможности «верхнюю ступеньку» в жизни. Не так давно я посмотрела коротенькое видео – advertisement,^[2] где некий «вед», рассуждая о достоинствах книги и фильма, почему-то заявил, что в повести ученица бросается из окна из-за... беременности. Заявление недостойно звания «веда», всё же следовало бы прочесть или посмотреть, прежде чем высказывать такое. Ученица, одна из лучших в классе, мечтательная девочка Алиса бросается из окна, оттого что человек, которому она призналась в чувствах, а именно учитель Пол Бэрринжел, унизил и высмеял её за грамматические ошибки в «любовном» письме.

 

 

*   *   *

 

Страницы из дневника.

16 марта 2002. Вчера, то есть в пятницу, обедали с Бел. Это было на 222 Е 58-й. Ресторан – что-то вроде «Vio», и официанты спешили высказаться: один, албанец, знал 3-4 слова по-русски, и сказал, что он «тоже славянин», другой начал сервис со слов: «Хорошие леди – хорошее вино...». Бел его решительно оборвала. Кстати, вино подали не сразу, сослались на испорченность компьютера, что было осмеяно Бел: «При чём тут компьютер?».

Вот такой весёлый был ужин.

Она рассказывала, как прибыв в США в двенадцать лет, не знала английского, и в школе, чтобы отпроситься в туалет, она, понаблюдав за отпрашивающимися, подняла руку и сказала: «МЕмамОмумЕмбу?» (“May I go to restroom?”).

Потом она подписала фотографию (ту самую), и мы разбежались.

 

2 ноября 2008. Воскресенье. Вчера мы с Бел ходили в наш этот, Carley (не уверена, что правильно пишу это слово, название кафе) на чай. Я пила жасминовый, Бел – Ice tea. После чаёв пошли к ней на Парк Авеню. Бел рассказывала, как они отправились в Америку, семь лет спустя после смерти Шолома-Алейхема в Нью-Йорке. Мама, когда им стало невыносимо как «буржуям», пошла на приём к Луначарскому и сказала, что хочет навестить свою мать – вдову Шолома-Алейхема, вместе со своими детьми и мужем. Луначарский подписал её письменную просьбу, они собрали вещи и – на поезд до Риги, а из Риги – на пароход до Нью-Йорка. Ехали долго, дней 7-8-9-10, и у всех была морская болезнь. На том же пароходе ехал Станиславский со своей труппой на гастроли. Бел сфотографировали сидящей на коленях у Станиславского. Она не знает, где это фото. Некто вызвался учить её английскому: «I am a large girl».^[3]

Её брат родился в Одессе, когда Бел было девять. Однажды её отправили погулять с коляской, в которой был братик двух или трёх месяцев. К ней подошли две дамы, сказали: «У нас тоже дети», – вынули младенца, положили на ручонки Бел и увели коляску. Она вернулась домой, держа брата на руках. Мать спросила: «Что случилось?». Бел ответила: «У них тоже дети».

Было голодно, готовили лепёшки из гороха. Когда Бел жаловалась: «Не вкусно», – мать говорила: «Лопай, что дают» (по Чехову). Теперь брат – доктор, делает близким уколы от гриппа. У Бел есть взрослые сын и дочка, живут в Калифорнии. Дочку зовут Тиа-Лиан (Tea-Lian). Когда она родилась, доктор спросил: «Как зовут бэби?» Бел сказала: «Тиа-Лиан». Доктор воскликнул: «О, пенициллин?!».

Пришёл Сидней, её верный друг, и стал говорить, говорить, говорить... о Китае.^[4]

Ехала домой в метро с книгой Шолома-Алейхема на коленях (к сожалению, не моя любимая «Блуждающие звёзды», такой в доме не нашлось, a другая). Человек напротив, затем сел рядом, сказал: «Я читал книгу Рут «Мой отец Шолом-Алейхем», вы читали?». Я скaзала: «К стыду своему, нет. Только слышала» («Что, маму Бел звали Рут?»). Автора книги звали Мэри, или Маруси Гольдберг – тётя Бел. А маму Бел, я помнила, звали Сара, по-домашнему – Ляля. Хотела сказать ему это. Однако природная застенчивость не позволила продолжить беседу, я тупо молчала, пока он не вышел на Еast 33-й: «Good bye».

Уже дома поздней ночью вспомнилось. Уходя из кафе, Бел спросила официанта: «Могу ли я украсть у вас авторучку?» – на что он выхватил из нагрудного кармана ещё одну авторучку и дал ей. Оказывается, Бел – не единственный посетитель-похититель их авторучек.

 

Бел Кауфман и Анна-Нина Коваленко

 

7 января 2009. А вчера было шестое января, и мы провели день с Белочкой Кауфман: ели бутерброды с «рыбами», пили какао и зелёный чай. Бел рассказывала о том, как они прибыли в Нью-Йорк: Ей двенадцать. Она с родными приближается к дому в Бронксе, где живёт их с братом бабушка Ольга – вдова Шолома-Алейхема. Дверь открывает привратник-негр. Бел была шокирована видом «чёрного-чёрного» человека: видела впервые афроамериканца. Позже, уже учась в университете, она дружила с Елизабет. Однажды Елизабет пригласила Бел домой в гости. Бел пришла, позвонила в дверь. Дверь открылась, и на пороге был... негр. В доме – тоже одни чёрные. Тут впервые до Бел дошло, что её лучшая подруга – чёрная. «Я не замечала», – сказала Бел.

Потом темой разговора был сильный пол. Бел сказала:

– У меня были любовники. Много. А сейчас, я думаю, что все они мертвы. Мне девяносто семь (вообще-то, пока девяносто шесть, она всегда набавляет свой возраст). Мне девяносто семь, и нет никого, в чьей памяти я осталась. Нашла одного, кто ещё жив, позвонила ему в Калифорнию, но он был в таком состоянии (Альцаймер), когда вообще ничего не помнят.

Я припомнила художника Жака Цукера^[5] – сейчас ему было бы девяносто девять, он ушёл два года назад когда ему было девяносто семь. Бел сказала:

– Но он не был моим любовником.

Потом мы читали вслух Маяковского – нашли его сборник.

 

 

*   *   *

 

После «Вверх по лестнице» – вскоре экранизированной, Бел написала для журналов несколько рассказов о воспитании юношества, автобиографическую повесть My Odessa («Моя Одесса») и ещё, роман Love, etc. – «Любовь и так далее», где женщина-писатель спустя несколько лет после развода с мужем встречает мужчину своей мечты, который вымогает у неё деньги и исчезает, а столкнувшись с ней однажды на улице, отказывается узнавать, замечать. Композиция, так же как и в предыдущей, «лоскутное одеяло» – размышления, доверительная переписка с подругой, более удачливой писательницей Ниной. Жаль, эта книга не стала бестселлером, а я, ввиду моей неустроенности, так и не сделала перевода на русский, впрочем, Бел на это и не рассчитывала. Книга у меня, как и та, бестселлер, что позволила Бел перебраться с больной матерью из Бронкса на престижную Парк Авеню. Правда, аренда растёт, и со временем владелец дома, не чаявший, как вселить в эту квартиру более состоятельного жильца, стал напоминать ей:

– Вы слишком долго живёте.

Во дни рождения Бел (10 мая) я поздравляла её открытками, пару раз цветами, а однажды подарила ей мою акварель «Сонаты Полнолуния». Она же меня радовала – письмами, открытками и каким-нибудь «ощутимым» презентом: шарфик, брошь в виде её любимого цветка фиалки, платок, просто чудесный ужин... Как-то в день моего рождения после покупки для меня розового (её любимый цвет) шарфика «пашмина» она привела меня в местное кафе, где нам подавали гигантские порции. Бел заказала «по рыбе с пюре», она со своей еле справилась, а я не одолела. На десерт – невероятных размеров пирожные, мы смогли только отщипнуть ложечкой по кусочку... Впредь ходили в Carley, где бутерброды такие миниатюрные и так легко помещаются во рту...

Она писала мне часто, и я приведу одно из её писем, извлечённых из коробки в камере хранения.

 

 

*   *   *

 

 «30 апреля 2007. Милая Нина!

Благодарю вас за тёплую открытку с «Septeme Planete»!

Я так рада, что вы меня не забываете. Нам нужно как-нибудь встретиться. (Ах, как плохо: я ведь забываю всю грамматику.) Все русские друзья-ровесники умерли. Мне ведь на будущей неделе будет 96 лет! Но я всё ещё танцую танго два раза в неделю.

Желаю даже в трудной жизни иметь всего хорошего!

Обнимаю.

Ваша Бел.»

 

Никаких ошибок, ни одной ошибки в её письмах ко мне не было. Но был повод писать мне письма (ведь мы созванивались и встречались):

Она боялась забыть русский язык.

 

 

*   *   *

 

Как-то разговор зашёл о современных американских писателях. Я сказала, что мне очень нравится Трумен Капоте – писатель-самоучка, раздвинувший границы литературных жанров. Бел сказала, что она имела случай с ним пообщаться на одном из литературных вечеров. На нём были огромные светозащитные очки, и когда Бел прикоснулась к ним, думая, что он разрешит их примерить, Трумен отшатнулся и сказал: «Это мои очки!». Я спросила Бел: «Вот так?» – и пропищала: «Это мои очки!». Тут мы с Бел долго смеялись. Нам обеим, как и всем, были известны малый рост и замечательно высокий голос Капоте...

 

 

*   *   *

 

За все четырнадцать лет нашего плотного общения я не увидела ни одного нелепого жеста (ну, может быть, однажды, криво подведённая бровь – спешила), не услышала от неё ни единого грубого слова – она оставалась Учителем на все времена и ситуации и для меня, с той самой поездки в 1960-х годах.

Время шло. В 2010-м я ездила в Париж участвовать в выставке в галерее «Тюильри». События тех дней я описала в третьей части книги «Приземления»: «Париж – город любви». Там меня ограбили дважды: француз Бернар, уличный торговец безделушками, предложил съездить в его родной Авейрон и показать мои работы в галереях. Я взяла с собой 25 акварелей и поехала с ним в Авейрон, где не было никаких галерей, а мои акварели Бернар отнял, выбросил меня из машины на ходу и переехав меня, оставил на дороге.. (Позже будет продавать мои акварели на «фли-маркете»,^[6] ведь торговля – его хлеб...) Едва оправилась от травм, как три африканских подростка вечером сорвали с плеча сумку с документами, деньгами, телефоном, ключами, банковской карточкой... Ещё один выбитый зуб... Спасали меня «всем миром» – арабы в местной лавочке, американское посольство, подруги Николь, Кароль и Мишель, моя дочь, нью-йоркская Лига – все, кроме французской полиции. Когда я вернулась в Нью-Йорк и при встрече с Бел поведала ей об этих моих несчастьях, горько пошутив: «Убежали не попрощавшись», – Бел в ответ рассказала, что в то же самое время её приходящая домработница-мексиканка опустошила её гардероб, выгребла все приобретённые за полвека наряды и исчезла с ними. «Хороший вкус, однако», – добавила с горькой же иронией.

Год 2011. Близился май и день её рождения. 100 лет! Я готовила ей в подарок картину маслом, на ней она, сидящая на ступеньках лестницы, а ступенькой выше – её любимое животное котёнок («pupil – ученик»), она всегда мечтала иметь кошку, но не могла этого себе позволить из-за правил дома. Для лестницы мне пришлось походить по Ист Виллаж, где нашла такую на 9-й улице, для юного «фелине»^[7] позировал общежитейский кот Васька, ну а Бел я отлично помнила. Я была в числе приглашённых на банкет в Дом Художника (National Arts Club) на Ист 20-й улице; дата – четвёртое, а я почему-то перепутала «четвёртое» с «четвергом», и пригласила с собой Габриэла Валка. Он прибыл в четверг из Нью-Джерси с букетом роз для Бел, посадил меня с моей картиной к себе на заднее сиденье, и мы поехали. Около Дома Художника было тихо, пусто. Когда я спросила секюрити, в какой комнате банкет Бел Кауфман, тот сказал: «Банкет был вчера!». О ужас. Габриэл уехал домой, а я побежала звонить Бел, извиняться. Она сказала: хорошо что я позвонила, для меня было приготовлено место рядом с ней за столом, моё отсутствие её беспокоило.

Но предстоял ещё один вечер – в Бенсон Херст в Еврейском доме, теперь для более широкой публики, и уж туда-то мы с Габриэлем не опоздали. Бел появилась в сопровождении верного Сиднея и ещё одного её друга юности, невероятно красивая, цветущая, в новом в ярко-зелёном платье, и принимала со сцены поздравления. Там же я ей подарила «Сидящую на ступеньках». Об этом вечере писала Анна Гольдберг («Бриллиантовый век Бел Кауфман»).

Она прожила ещё три года и умерла во сне.

 

Акварель «Сонаты Полнолуния»

 

 

2021 г.

 

 

 

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» августе 2024 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: