День второй. Меланхолия

 

Фрагмент романа "It's mу life". Автор ищет издателя.

 

 

 

 

Еще один случай с родителями, подобный тому, который послужил причиной для сна. Только в этот раз никакой страшный сон мне не снился. Я просто потерял сознание. Сразу, в тот же миг.

Было это в то время, когда родители разводились. В 1975 или 76 году, точно не помню. Мне четырнадцать или пятнадцать лет. Папа и мама выясняют между собой отношения, в частности – кто виноват в неудачах семейной жизни. Они не ругаются, где-то даже мирно беседуют, стараются аргументировать свою позицию.

Зовут меня. Спрашивают, кто из них большая скотина. Папа уверяет, что большая скотина – это, конечно же, мама. Дескать, я выросту и пойму, что так оно и есть, что только он прав и справедлив. А мама говорит, что это папа сволочь и блядь. Требует от меня согласия со своим мнением, с тем, что семейная жизнь разрушилась по вине папы. 

В какой-то момент спор вдруг обостряется и так же вдруг прекращается. Оба смотрят на меня и ждут моего решения. Каждый из них хочет своего оправдания. Я должен четко и определенно заявить о том, кто именно виновен. Но я люблю их обоих. Понимаете или нет? Я их люблю.

Как можно выбрать между правой рукой и левой? Как можно решить, что правый глаз мне больше нужен, чем левый? Как можно отдать предпочтение печени перед сердцем? Я одинаково люблю их обоих. И не могу выбрать. Я не могу выбрать. И не могу никого обвинить. Поэтому говорю, что виновен я сам. Что во всем происходящем виновен только я и никто другой. Психологически и морально я взял вину на себя. И потерял сознание.

 

Чувство вины, бессилие и страх – это все из детства. Я не могу ничего изменить. И не мог никогда. Даже в настоящее время, когда происходят все эти довольно странные вещи – когда с женщинами в постели никак, а только во время онанизма, когда я без денег, с разрушенным здоровьем и без перспектив на будущее, я не могу ничего изменить, хотя все понимаю – что и как нужно делать. Я понимаю все. Но выше себя не могу прыгнуть. Выше своих страхов и надежд, выше своих страданий, выше бессилия своего. Не могу.

 

Наверное, я человек наивный и слабый. К тому же – к детским переживаниям уже добавлена армия. А после армии – у меня психическая контузия на всю голову. Мне это трудно забыть – то, что кровь человеческую приходилось смывать половой тряпкой, так ее было много. А искалеченного человека перевязывать портянками и, в качестве успокоительного, просто отпаивать чаем. Я ничего не могу изменить. Ничего не могу изменить. И забыть – не могу ничего. Помню.

 

Увидел я – начало, увидел я – конец, увидел я – то, что увидел. И было там вот что: где брат твой Авель? Связали мне руки и ноги, в рот засунули кляп. И было там вот что: где брат твой Авель? Положили передо мной двух моих сыновей, восьми месяцев от роду. И я увидел. И то, что я увидел, было: где брат твой Авель? Первого мальчика, освободив от пелёнок, схватили за ножки и ударили со всего маху о землю. Где брат твой Авель? А один глаз, глаз моего сына, светло-голубым зрачком продолжал удивлённо смотреть на меня: где брат твой Авель? И потерял я сознание.

А когда я очнулся, пододвинули ко мне второго сына и спросили: где брат твой Авель? И стали рубить маленькое тельце. Отрубили и ножки, и ручки, и пальчики, и суставы пальчиков. Где брат твой Авель? Где брат твой Авель? И головка откатилась в сторону. Тело – без головы. И тела самого не было и ничего не было. Гора разрубленного мяса. Где брат твой Авель?

Не было у меня больше сил, не было у меня больше сил и, чувствуя, что снова теряю сознание, я прокричал им в рожи:

– Я убил его! Вот этой самой рукой!