Без руки, без ноги, посередине хвостик…

 

Земля наша – на страдания, болезни и смерть. Но так же – на открытия, вырост и господство. А ещё она – на радость, творчество и содействие Всевышнему.

И чего только не увидишь в больничной палате!

 

 

 

 

 

 

 

Сегодня 18 декабря, после обеда должны выписать. Вчера в понедельник хирурги гурьбой обходили всё наше отделение. Молодые врачи докладывали главному, коренастому, каждый о своём больном. Чётко, по-военному. Вот я и решил, что этот главный – из бывших военных. Впрочем, могу и ошибаться. Говорит мне главный хирург:

– Ну что, сегодня выпишем тебя!

Это в понедельник-то, на четвёртый день после операции!

– Мне бы ходить научиться. Может, завтра?

Так и порешили. Успеют торчащие из живота трубки снять...

Забавно, жёны все у меня медики, но я так скверно разбираюсь в больничной жизни, и вовсе не понимаю её законов. Может быть, не хочу понимать? Попадал в больницу четырежды, и вот, первый раз за свою жизнь с полостными последствиями. Личная карточка моя лежит у участкового врача, до сих пор чистая, без записей, и это с 1989-го, советского ещё года. Не было и больничных листов. Просто не обращался.

 

 

*   *   *

 

Пробыл в больнице ровно пять суток – с пятнадцати часов четверга до пятнадцати часов вторника. Лежу на кровати плашмя, всё из меня вытекает само, через трубки. Каждый день ко мне заходит мой врач. На второй день, в субботу утром Вадим Юрьевич справился о самочувствии, осмотрел и ощупал живот. Болей нет и в помине. После обеда в перевязочной удалил одну из трубок, и я вновь смог самостоятельно исполнять свой «маленький мужской долг». Остались в животе ещё две, по которым в мешочки мерно стекает послеоперационная сукровица.

Пробую вставать. Поднимаясь на локтях, усаживаюсь на кровати, затем только скидываю ноги на пол. Надо же, стал слабаком! На меня глядя, трудно, наверно, поверить в моё полулегендарное прошлое, связанное со спортом и усиленными тренировками.

 

 

*   *   *

 

– …гречу, кому манку, кому пшённую? – голосит симпатичная повариха-раздатчица, обходя палаты.

Увидела у нас деда с одной ногой:

– А вам, смотрю, ногу-то уже отрезали! Быстро как-то.

Это выходит, что в прошлую поварихину смену нога ещё на своём месте была.

Заказал себе две ложки гречи. Повариха только смеётся, мол, что толку от такой малой пайки?

Слева от меня лежит старик, ни с кем не разговаривает, почти не двигается. Только постанывает во сне. Здесь у него, как у бывшего ветерана труда на оружейном заводе, плановое лечение. Бывало, проснётся ночью и долго рукой ищет что-то поверх тумбочки. Подустанет и снова заснёт. Каждый день навещают его две дочери, но не вместе, а порознь; видать, договариваются между собой. Первая с мужем, вторая, старшая, – сама по себе.

И супруга этого старика тоже одна-одинёшенька приезжает, и тоже в разное от дочерей время. Кормят старика домашними разносолами. Больничного старик не ест. Лежит себе, дожидается, когда его навестят, с ложки покормят.

Дочку, которая сама по себе, старик почти не слышит. То ли характеры в разные стороны дышат, то ли уж сложилось так по-семейному. Но вот вторая дочь общается с отцом легко и понятливо. Он и разумеет, и реагирует сразу, отвечая ей, всё не так, как со старшей. Та, бывало, по десять раз скажет, но старик будто и не слышит её, или отвечает невпопад.

Но лучше всего у старика со своей женой складывается. Вековая близость, годами нажитая. Маленькая, собранная, неразговорчивая с чужими, она просто и доступно говорит с мужем. А он и слышит её, и понимает. До самой пенсии трудился старик старшим мастером в цехе сборки, вот и семью собрать успел себе в отраду. Сам теперь едва шевелится, но потомство взошло. И внуков, должно быть, уже не мало.

Прописал доктор старику какую-то «левомиколь». Старшая дочь купила и принесла. То ли доза оказалась великоватой, то ли просто так совпало, но вскоре старик заметно ожил, по великой нужде стал бегать. Шутка ли, самому ходить тяжело – зрение никуда не годится, координация нарушена. Поначалу старшей дочке, а потом, когда та ушла, и нам с санитаркой-сестричкой перепало со стариком возиться. Тут и суженая старика подоспела, уже затемно.

– Как зовут-то вашего супруга? – спросил напоследок.

– Михаил, – ответила жена. – На заводе его уважали и все Михаилом Александровичем звали…