Кто сердце женское поймёт…

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за март 2026:

 

На чтение потребуется 25 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Месяц март

 

Как вышло, братишки, –

не дам я ума, –

что женским считается именно март?

 

Не в том ли всё дело, что он переменчив

и этим ужасно походит на женщин?

Он голову кружит,

рождает мечты –

и сходят с ума мужики и коты.

Подарит надежду,

растопит ледок –

и вновь превратит тротуары в каток.

Нашлёт и метель, и трескучий мороз

и выбелит щёки, и выкрасит нос.

Устроит такую в душе кутерьму,

что нам невозможно привыкнуть к нему.

И лучшим умам никогда не понять,

чего же ещё от него ожидать.

 

Ну, чем вам не дама!

Изводит.

Томит.

И жалит упрямо…

Но лето сулит!

 

 

            *   *   *

 

Зачем-то устроила в мире Природа:

есть вещи мужского и женского рода.

 

 

Мужского:

диван,

телевизор,

стакан.

Аванс,

преферанс,

стадион и друган.

 

И женского:

рвота,

каналья,

работа.

Зараза,

уборка,

пила и забота.

 

Как было бы клёво (вам так не мечталось?),

коль в мире бы только мужское осталось!

И нет ни уборки тебе, ни заразы,

и все мужики стали счастливы сразу.

Однако...

Куда-то любовь подевалась.

Забота ушла,

а работа осталась.

(Представьте: осталась! Хотя там и тут

лукаво теперь называется «труд».)

И всё уходило, что было у женщин, –

и радости было всё меньше и меньше.

 

И мы, не поддавшись дурацким мечтам,

по-быстрому все разбрелись по домам –

туда, где уборка, пила и работа,

но с ними и нежность, любовь и забота.

 

А следом выходят – гляди! – величаво

Надежда.

Поддержка.

Удача

и слава.

И вера в себя.

И ещё –

всё такое,

с чем рядом сильнее всё наше мужское.

И всё оно –

так рассудила Природа –

должно непременно быть женского рода.

 

 

            *   *   *

 

Кто сердце,

сердце женское, поймёт,

тот будет править миром, без сомнения.

Венчать в цари

и слать на эшафот!

Но…

Правда,

лишь – ЕЁ спросивши мнение.

 

 

Как вести фермерское хозяйство

 

История, основанная на реальных событиях, в которой ключевую роль сыграла опять-таки женщина.

 

Войдя в обеденный зал столичного ресторана «Метрополь», я увидел Шурку Мутовкина. Подняв на меня взгляд, он со звоном уронил вилку, которой до этого лениво ковырял глазунью, рукавом блайзера от Кардена смахнул крахмальную салфетку и, не успев закрыть удивлённый рот, с ходу полез целоваться.

«Мутовкин из деревни Мутовкино», как любил его называть наш сержант («Мутовкин из деревни Мутовкино! Два наряда на работу за плохо заправленную постель. – Мутовкин! Из деревни Мутовкино. Наряд вне очереди за неопрятный внешний вид. – Мутовкин из деревни Мутовкино! Три наряда на работу за бардак в тумбочке!»).

– Какими судьбами здесь? – опередил он меня тем же вопросом, что вертелся на языке у меня самого.

Пришлось изображать удивление, слегка приправленное чувством собственного достоинства.

– Что значит «какими судьбами»! Я, вообще-то, москвич…

У меня двухкомнатная хрущёвка в Текстильщиках. И в «Метрополь» я приехал по заданию шефа крохотной фирмы, в которой работаю, чтобы попытаться предложить тут наши услуги по наблюдению за электропроводкой в подвале.

– А ты, – я ткнул подбородком на его гламурный прикид, – пролётом из Сан-Франциско в Гонконг? На сборище двенадцати крупнейших золотопромышленников с целью очередного раздела рынков сбыта и согласования цен?

– Не-ет, – протянул он с самым серьёзным видом, беря с серебряного подноса сигару размером с батон бруншвейгской колбасы и жестом предлагая мне последовать его примеру. С чувством юмора у Мутовкина всегда были проблемы. – Вовсе не из Сан-Франциско. Я сейчас из Венеции.

Я успел придержать свою зажжённую сигару, спасая хозяйскую скатерть.

– Но в Гон… конг? – попытался я реанимировать свою безнадёжную шутку.

– На фига мне твой Гонконг!

Шурка с наслаждением затянулся и, смакуя, медленно выпустил облако стопятидесятидолларового дыма.

– Еду домой, в деревню Мутовкино.

Он подмигнул мне сквозь сизые клубы, и я почувствовал себя объектом розыгрыша.

– Летал договариваться о приобретении для своих коров автопоилки из венецианского стекла? – я начинал раздражаться неясностью положения, в которое так неожиданно угодил.

– Дочку проведал, – совсем не замечая иронии, отвечал Шурка. – Дочка у меня там учится на художника по фарфору. Вот, летал посмотреть, как она там устроилась, и вообще… Жена пристала: слетай да слетай. Что ты, мол, за отец, если не хочешь узнать, как там чадо твоё, на чужбине. Может быть, ей стул починить надо, полочку там повесить или окна на зиму заклеить. Достала так, что пришлось, и правда, слетать.

Я разрушил сигару о дно массивной хрустальной пепельницы и, схватив этого... собеседника за карденовские лацканы, потряс так, что его копьеобразный кадык закачался маятником в разные стороны.

– Слушай, ты, – зашипел я, – Мутовкин из деревни Мутовкино! Золотопромышленник хренов! Ты издеваешься надо мной? «Венеция, окна, полочки», то да сё! Я тебе что – дитя неразумное? Ты забыл, как я своей жопой тебя прикрывал, потому что ты даже соврать не умел, что, мол, выполнял конфиденциальное задание командира части, а сразу лез сознаваться ротному, что был в самоволке, и хотел даже точно доложить, сколько и чего там выпил. Говори: забыл?

– Ты чего?.. Чего?..

Он попытался отцепить мою руку от лацкана, при этом на его запястье скромно блеснул зеленоглазый «Ролекс».

– Колись, Мутовкин, кто ты есть! Шпион? Предатель Родины? Международный аферист? Жулик-олигарх? А может быть, вообще депутат? Колись, а то душу вытрясу!

– Да чего ты!.. Друг, называется.

С огромным усилием отцепив меня от своих лацканов и пытаясь пригладить на них следы моего вероломного нападения, он буркнул себе под нос:

– Фермер я. Крестьянин. Не видишь, что ли?

– Что?! – просвистел я, чувствуя, что сатанею. – Ах, ты…

Но на этот раз застать его врасплох не удалось.

– Не веришь? Смотри!

Он положил передо мной визитную карточку, на которой золотыми буквами на двух языках красовалась надпись:

 

Крестьянское хозяйство «А. Мутовкин – 5-й»

 

– А… почему «5-й»? – задал я самый дурацкий вопрос, какой только смог прийти в голову.

– Да так получилось, что в деревне у нас образовалось кроме меня ещё четыре фермера Мутовкиных. И все на «А» – Алексей, Андрей, Аристарх и Анатолий. Вот мы и решили: чтобы путаницы не было, присвоить всем номера. Потянули жребий – мне и достался номер пять.

– И все такие… вроде тебя?

Колючий клубок в горле помешал произнести «богатые» или, тем более, «успешные».

– Да какое там! Перебиваются с картошки на квас. То засуха, то цены на горючку до небес задерут, то кредитов не дадут, то наоборот, надают под бандитский процент – так, что потом, как в Гражданскую войну, всё выгребут. То налогами душить примутся, то какие-нибудь дурацкие комиссии нашлют…

Шурка махнул рукой, и я заметил на его щеке тонкий след от навернувшейся слезинки, каковой служил живым подтверждением, по крайней мере, двух обстоятельств. Первое: что богатые тоже плачут. И второе: что даже в душе безнадёжно разжиревшего олигарха всегда найдётся капелька сострадания к ближнему, если проявить способности и суметь извлечь её на свет Божий.

– А ты, разумеется, нашёл клад, – из последних сил попытался съязвить я.

То, что произошло после этого, могло нанести мне серьёзную психологическую травму, если бы предыдущие события в какой-то мере не подготовили к восприятию подобной информации.

Шурка мечтательно зажмурился, откинувшись на спинку стула, и медленно, словно стараясь вновь пережить то ощущение счастья, которым Создатель одарил его однажды, почти шёпотом протянул:

– Представь себе! Нашёл…

 

Прожив довольно заметную часть жизни, уже имея некоторый опыт и знания, я всё-таки до сих пор не могу с определённостью сказать, существует ли в мире то, что способно возмущать и оскорблять сильнее, чем выражение счастья на лице ближнего. Я видел человека, смотрящего на свой автомобиль, обезображенный вандалами. Я наблюдал реакцию мужчины, слушавшего по телефону сообщение о том, что у него сгорела дача. Я был знаком с несчастным, от которого тайно ушла жена, вывезя из квартиры всё мыслимое и немыслимое. Я видел даже выражение лица человека, которого окатил с ног до головы из грязной лужи проезжавший мимо автобус. Но, лишь наблюдая за людьми, глядящими на счастливые лица родных, друзей или соседей, я стал понемногу постигать смысл исторической фразы «Кипит наш разум возмущённый».

Можно простить всё что угодно: убийство, предательство, измену, кражу со взломом. Даже невозвращённый долг. Но никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя прощать вот это хамское, ничем не прикрытое, оголтелое, бессовестное выражение счастья, которое иногда цветёт на лицах, казалось бы, вполне порядочных наших современников.

– Начал копать яму для нового сортира, и вдруг лопата звякнула об обитый кованым железом сундучок, а там… – вне себя от запылавшего внутри праведного гнева начал я излагать убийственное, как мне казалось, предположение.

Шурка мечтательно качал головой, не обращая на мои выпады ни малейшего внимания. Было видно, что его мысли витают где-то очень далеко.

– Пошёл поживиться кирпичом из стен недоразрушенной большевиками церкви, махнул кайлом, а там – кубышка… – совсем уже неуверенно вымолвил я.

Он продолжал качать головой. Я с удивлением почувствовал, как место моего возмущения всё увереннее занимает банальное любопытство.

– Так что же это было? Кружка? Чемодан? Корзина? Пачка облигаций государственного трёхпроцентного займа? Или, может быть, – у меня слегка перехватило дыхание, – золотой слиток?

– Домна, – неожиданно сказал он.

Я разрушил в пепельнице ещё одну шуркину сигару.

– Чего-о?

– Домна, – уже чётко повторил он, не оставив ни малейшего шанса надеяться, что я ослышался.

– Средневековое сталеплавильное производство? Ты раскрыл секрет булатной стали? Или это была печь для переплавки золотого песка в слитки?

Он рассмеялся самым гадким счастливым смехом, какой только можно услышать в эти часы в фешенебельном столичном ресторане. И, видимо, собравшись не на шутку поражать сегодня моё воображение, сквозь затухающий смех произнёс:

– Домна Васильевна. Тёща.

Не поручусь, что когда-нибудь слышал, чтобы это слово произносилось с такой теплотой. Да что там говорить! Если бы ещё пару минут назад кто-нибудь догадался задать вопрос, чем отличается тёща от клада, я бы без запинки ответил: клад очень хочется откопать, а тёщу, соответственно… Но передо мной сидел реальный, живой человек из плоти и крови, всем своим веснушчато-блистательным видом противоречащий… Да что там противоречащий! Просто камня на камне не оставляющий от незыблемой, казалось бы, логики армянского радио.

А этот аграрий с замашками олигарха, этот недорезанный буржуй и тёщефил, попыхивая сигарой и прихлёбывая апельсиновый фреш, как ни в чём не бывало продолжал:

– Да. Такие, брат, дела. Сидим мы однажды вечером с Люськой при лучине. Люська – это, значит, жена. А лучина – это, значит, свет отрезали за неуплату. Керосина нет и подавно, а на свечи последний кусок жира тратить жалко.

Уложили мы троих наших сорванцов на соломенный тюфяк под лоскутное одеяло. А сами, значит, сидим. Люська чулок штопает, а я на умственной работе: арифметикой занимаюсь. Тетрадочка в клетку, карандашик фабрики «Сакко и Ванцетти». Долги подсчитываю.

Подсчитываю и удивляюсь: надо же, как ловко у людей получается! Вот, скажем, Ваське, мельнику, месяц назад был должен два мешка крупчатки. А теперь уже три! Элеватору за хранение 99 тонн урожая уже 400 тонн пшеницы задолжал! Интересно: хранить дальше этот урожай или уж забрать да вывалить на землю – пускай себе сгниёт? Гноить жалко: бесхозяйственно как-то, и от людей опять же неудобно. А дальше держать – то к началу посевной уже не четыреста, а все шестьсот тонн буду должен. Или даже больше. Во, задачка!

В налоговую инспекцию – так вообще два миллиона триста тысяч целковых. Хоть бы посмотреть одним глазком, как они выглядят! Тридцать лет с гаком уже дураку, а такую кучу денег сроду не видал. Просто интересно: вот в эту сумку уместятся? Нет, наверно, в эту не полезут. Если что, то придётся с погре́бки мешок шестиведёрный взять. Туда, пожалуй, поместятся. Если, конечно, хорошенько утоптать! Завязки у меня, слава богу, прочные, ещё с осени наготовил. Выдержат. А вот мешок заштопать надо. Говорил-говорил этой Люське: зашей, зашей. Как об стенку горох! Так вот приспичит что-нибудь, хвать – а мешок-то дырявый. Сейчас с чулком разделается – надо будет ещё раз напомнить. С налоговой-то инспекцией ведь шутки плохи: промедлишь – так она пеню такую набуздырит, что никаких мешков не напасёшься.

Сижу, значит, весь в таких размышлениях, и тут за окошком – фр-р! И остановилось. Машина, вроде. Прилепился к стеклу-то, смотрю, а оттуда…

– Ба!.. Тёща.

У Люськи чулок из рук выпал. Кинулась в сени. Секунда – и слышу уже знакомый бодрый голос:

– Есть кто живой? Выходи багажник разгружать. Или слабая женщина ваши узлы таскать должна?

И, войдя пригнувшись в комнату с Люськой, висящей у неё на левой руке, протянула мне правую.

– Ну, здорово, зятёк. Принимай гостей.

Чай пили уже при электрическом фонаре – знаке аварийной остановки от тёщиной машины – и трёх торчащих вихрастых головках, которые в общей суете незаметно перекатились за стол из-под своего лоскутного одеяла.

Тёща, облачённая в необъятный цветастый халат, басила:

– Да. Решили вот на старости лет машиной обзавестись. Не говорила вам раньше, сюрпризом хотела. Что, удивились?

Шуркина тёща, как выходило по его словам, – женщина доброго мушкетёрского роста, о которой дед Михей – «навроде нашего местного Щукаря!» – однажды сказал: «Зовут её Домна – так она, и правда, домна». Сказал не просто так, а к случаю – после того, как она на колхозном сенокосе обкосила трёх мужиков, причём одному даже пришлось оказывать медицинскую помощь – так он усердствовал, бедняга. Стыдно было от бабы отстать. А фельдшер-то был по вызову в соседней деревне, так что помощь пришлось оказывать Федоту, ветеринару.

Несмотря на эти выдающиеся данные, профессию Домна Васильевна имела интеллигентную: всю жизнь счетоводствовала в правлении, а несколько лет была даже председателем сельсовета.

После смерти мужа, отгоревав положенное, она неожиданно подалась в город, где, как стало известно позднее, вышла вторично замуж. Новый супруг, Юрий Венедиктович, ростом был на голову её ниже, но значительно выше по социальному положению. Был он какой-то крупный начальник в нефтяных и газовых кругах и даже, кажется, орденоносец и лауреат всевозможных премий.

– ...Вот я и говорю: что значит «Кто будет водить?» Я буду водить. Меня, как некоторых, на «Чайке» не возят. Что значит «права»? Сдам на права. Ты только покупай. А дальше – не твоя забота. Твоё счастье, что на деревенской женился: у нас все сызмала на всём рулить умеют – от кобылы до трактора.

В достоверности её слов сомневаться не приходилось. Особенно в отношении «рулить».

– Завтра, зятёк, проедем с тобой, посмотрим твои угодья. Может, земля у тебя какая-нибудь неправильная? Может, севооборот надо откорректировать. Или технологии какие внедрить. Как рассветёт – так и поедем. А сейчас спать!

 

Зе́мли мне достались как раз неплохие. Есть и хороший заливной лужок, и пахота неплохая у самого пруда. Никаких особых оврагов и голых мест, как, например, у Лёшки Мутовкина. Он, как весна, так всегда голову ломает: то ли сеять, то ли бросить всё к чёртовой матери да в город податься.

Так, демонстрирую я, значит, своё хозяйство Домне Васильевне, на похвалу набиваюсь. Только смотрю, что-то она не больно радуется. Ни лужок ей не кажется, ни пахота моя. Ну, думаю, плохо дело. Совсем от сельского хозяйства баба отошла, всё в своём городе перезабыла. А чего смотреть-то тогда! Тоже мне, советчица. Агроном-самоучка.

А она вдруг спрашивает:

– А это вот чья земля?

– А эта лабызина, до самой дороги, – Лёхина. Веник на ней только и растёт, да и то две былки в три ряда.

– А дальше?

– А дальше она же так и идёт: Андрея, Анатолия и Аристарха. У каждого по куску. Мне только вот, слава богу, не досталось.

– Гляди-ка, мальчики-то как подросли! – отвечает тёща. – Каждый уже хозяин, надо же! Я их всех ещё вот такими помню. А сейчас не узнаю, поди. Интересно бы посмотреть…

Она помолчала с минутку – и неожиданно так говорит:

– А знаешь что! Пригласи-ка их вечерком к себе. Уж больно поглядеть на них охота.

– Да что вы, Домна Васильевна. У нас и света-то нет, за неуплату отрезали, – стал отнекиваться я.

– Это дело поправимое. Сейчас сгоняем, погасим задолженность. Уж заплачу за тебя, так и быть!

Не знаю, как у вас, а у нас в деревне, когда тёща предлагает за что-нибудь заплатить, отказываться не принято. Погасили мы задолженность, ещё в магазинчике кое-чего прикупили, фермеров Мутовкиных объехали. И вот вечером вваливаются они все ко мне со своими бабами. Восемь ртов! Ладно хоть, с собой кое-чего принести догадались. Ну, тут, понятно, ахи-охи. Толик-то как потолстел! А Аристарху борода как идёт! Совсем на Фиделя Кастро похож, только без сигары! А это кто: Алёша? Надо же, а я думала, Андрей. Это ведь Андрей огольцом был кудрявый! Что? Наоборот? Ну, совсем памяти не стало… И всё в таком духе. Самогон так и льётся – еле успеваю подтаскивать.

То да сё – заговорили о насущном.

– Эх, говорит Лёха, – мне бы лужок такой, как у Шурки! Я бы гусей развёл. Хорошее дело!

– Каждому бы такой лужок, и каждый бы птицу развёл, – подхватил Аристарх.

– Не знаю, как вам, а мне бы землю возле пруда, – говорит Андрей, – я бы поливное земледелие организовал.

– Это какую землю? – поинтересовался Толик. – Шуркину? Да там и без полива злаки растут будь здоров! Я бы на Шуркином месте такие урожаи там получал!

В общем, распалились мужики. Известно: чужим хозяйством заправлять – дело шибко увлекательное. А тёща вдруг возьми и скажи:

– А давайте меняться! Мы вам лужок да пахоту, а вы нам свою лабызину, что у дороги. Да побольше, наши ведь земли-то вашему пустыргану не чета! А?

Я и не заметил, как она это ловко сказала: «наши». Я даже оскорбиться не успел: отвлёкся на что-то, не помню уж, на что. Только как гаркнула она: «По рукам!» – я аж дёрнулся от её командирского баса и по рукам, сам не знаю за что, а ударил.

Гостей без меня провожали. Я как был в одежде, так и завалился спать. Перебрал малость.

 

Утром чую – тёща меня дермыжит.

– Вставай, зятёк, быстренько похмелись, да поедем.

– Это куда ещё? – прорычал я, толком не проснувшись.

– Как «куда»! Землицу оформлять. Вчера же договорились!

Стараясь не ударить перед тёщей в грязь лицом, делаю вид, что всё помню. Беру нужные бумаги, сажусь в автомобиль, и тёща везёт меня по всем местам. Опохмелившись плотно, я в суть не очень-то и вникаю. На тёщу положился. Не может же она, в самом деле, своей дочери и внукам хуже сделать!

Смысл до меня дошёл, когда уже поздно было. Я стоял посреди избы с вылезшими на лоб глазами и каким-то не знакомым самому себе голосом говорил:

– Да что же ты, такую мать, наделала! Ты же нас с Люськой ограбила. Хозяйка ты эдакая! Да ведь ты всех фермеров за наш счёт осчастливила. Они теперь, вон, рады до безумия. Ещё бы: такие угодья получить за свой косогор вонючий!

А она отвечает как ни в чём не бывало:

– Зато смотри, сколько теперь земли-то у тебя.

И тут я взорвался.

– Земли, говоришь? Да какая это земля! Такой земли мне и даром не надо. У меня луг был, пахота. Медоносы. А сено, сено-то какое с того луга! Эх-х!..

Люська моя только сидит, глазами лупает. С одной стороны, и ей тоже нашу хорошую землю жалко. А с другой стороны, не может она никак в голову взять, что мамка её на старости лет совсем от ума отошла.

– Всё, жена, – говорю ей в сердцах. – Зато теперь о посевной беспокоиться не надо. Сеять некуда! Возьмём с тобой детишек, по суме на шеи повесим – да и па-айдём по деревням клянчить Христа ради, как погорельцы.

А эта Домна только хмыкнула и пошла свои манатки собирать. Пинка бы ей ворвать на дорожку, но у Мутовкиных в роду такое при внуках, к сожалению, никогда не водилось.

 

И вот хожу я по деревне хмурый, с фермерами этими не здороваюсь. Надо же, пьяную старуху развели как лохушку последнюю. И рады! Они меня тоже стороной обходят. Стыдно всё ж таки в глаза-то мне глядеть. Но назад размениваться, враги, не предлагают!

А тут подался как-то в райцентр. В налоговую и вообще… Да и зашёл чего-то в сбербанк. Была у меня там пара тысяч на книжке, с одного хорошего года завалялись. Деньги-то, думаю, пустячные, так чего им там зря маяться. Хоть гостинец какой детишкам куплю.

А там, за перегородкой, девка – главное, кнопка совсем, из-за стола макушка едва торчит – пропечатала мою книжку и подаёт с эдаким интересиком. Глянул я внутрь – и чуть кондратий меня не хватил. Там у меня шесть миллионов восемьсот сорок пять тысяч значится! И ещё какие-то копейки. Но сумел я таки вида никакого не подать. Вот где армейская выдержка пригодилась! Ни один мускул на лице не дрогнул. Как будто бы мне по десять раз на дню такие суммы приваливают.

Моментально соображаю: это ошибка. Чего-то там компьютер ихний напутал! А коли так, то надо как можно быстрее всё это хозяйство снять и потратить. Потому как такое счастье, может быть, один раз в жизни даётся. Да и то не каждому. А девка эта, кнопочка: «Если будете снимать, то заявочку напишите. Потому что таких сумм у нас в один присест никогда не бывает».

Что делать? Попросил я её снять сколько можно, а на остальное заявку написал. Написать-то написал, да надежды, понимаю, нет никакой. Конечно, до завтра они всё это прочухают, разберутся, счёт заблокируют – и плакали мои денежки! Интересно, что я именно так тогда о них и подумал; буквально, не вру: «Мои денежки»! Как всё-таки быстро к этому привыкаешь! В момент. Сколько живу, столько и удивляюсь.

Ну, так что же. Что удалось урвать, думаю, – тому и радуйся. Поехал я, сделал кое-какие платежи, подарков разных накупил. Гуляй, душа!

Домой приехал, когда уже смеркалось. Люська выбежала навстречу, вся растрёпанная такая. На покупки мои даже не взглянула!

– Ты знаешь, – говорит. – Тут без тебя приезжал один. Весь крутой, на чёрной, большой такой машине. Всё тебя хотел дождаться. Стоял-стоял, часа два, наверное. Номер твой раз десять спрашивал: всё не мог поверить, что у тебя мобильника нет. Завтра обещал приехать. Велел, чтобы ты дома был, никуда не отлучался. Что случилось-то? Ты расскажи толком, не скрывай ничего.

У меня нутро так и рухнуло. Надо же, думаю, как быстро они всё просекли! Да хорошо, если бы власти, с ними ещё хоть как-то можно обойтись: в конце концов, они ведь сами виноваты, что такая накладка вышла! А ну как бандиты? У тех разговор будет короткий…

Мучаюсь я этими мыслями, но Люську в курс не ввожу. Она и так и сяк, я – ни в какую. Такими вещами с бабой делиться не полагается.

Ночью не сплю, план составляю. Завтра, как забрезжит, детей и Люську, стало быть, в Медвежий Скит, к монахам. А сам круговую оборону займу. Оружие кое-какое имеется: моя двустволочка ижевская, да тулка, что ещё от деда осталась. Сколько смогу, продержусь. А там – что Бог даст.

 

Но утром меня опередили.

Ещё и не рассвело, подкатил под окошко чёрный «джип» и сигналит.

– Господи! – всплеснула руками Люська. – Тот самый!

И, вместо чтоб вилами вооружаться, в красный угол, молиться кинулась. Ну, баба – что с неё возьмёшь!

Мне тоже малость не по себе. Но пригляделся получше через стекло, смотрю – один он. Ну, думаю, уж одного-то я как-нибудь возьму.

Впускаю. Он в переднюю избу заходит. Вежливый такой.

– Я уж постарался сегодня пораньше, Александр Егорович. А то вы, сельские труженики, известно: чуть свет – уже, смотришь, ускакали. А у нас дело срочное. – И раскладывает на столе разные бумажки. Планы всякие, схемы, чертежи.

– Подписи ваши требуются. Мы нефтяники. Хозяйство своё развиваем. Вот тут буровую планируем поставить, тут коллекторы пройдут, трубопроводы, замерные установки, энергетическое хозяйство, резервуарный парк, свечное поле… Много всего!

– И всё на моей земле?

– Так получается. На вашей – самое удобное место. Да и земля эта лучше всего для нас подходит: никаких угодий. Ни леса тебе, ни порядочного травостоя. И зерновые-то на ней толком не родятся. Мы же изучали ситуацию, не с бухты-барахты решение принимали. Как это у вас в деревне говорят: лабызина?

– Лабызина, – вздохнул я с сожалением.

– Но за эту лабызину будут неплохо платить. Мы уже перевели вам первую сумму компенсации, можете поинтересоваться в своём сбербанке. Перевели, даже не дождавшись, когда вы документы подпишете. На нарушение пошли! А всё оттого, что дело срочное. Всё это развернуть мгновенно надо: лето на носу, золотая пора.

– А если всё-таки не подпишу? – не удержался я, чтобы не съёрничать.

Он призадумался, но лишь на долю секунды.

– Тогда ваши соседи, фермеры, подпишут. Думаю, что за такое дело вряд ли пожалеют они свои чудесные угодья. Компенсацию-то платить будем регулярно! Пока существует промысел. Соображаете? Но вы, конечно, подпишете, а? Ведь, в конце концов, за вас же поручились.

– Интересно, кто это за меня мог поручиться? – искренне удивился я.

Он усмехнулся в усы.

– Один хороший человек.

И, не в силах скрыть восхищения, добавил:

– Боева-ая женщина!

 

Шурка со вкусом дотянул свой фреш, небрежно поглядел на «Ролекс» и, похлопав меня по плечу, произнёс:

– Прости, друг. Через семь минут у меня деловая встреча. Квартиру тут... покупаю. На Кутузовском.

Прошло добрых четверть часа с тех пор, как за ним закрылась ресторанная дверь, а я всё сидел, безуспешно пытаясь припомнить, какого, собственно, лешего приехал в этот «Метрополь».

 

 

Пересмешник (литературные пародии)

 

 

Стихи о прекрасной даме

 

Красивая женщина / Роет картофель. /. . . / нет живописцев –/ Глухие места. /. . . / Художник, художник, / Готовь полотно.

(Виктор Арефьев. Художник, готовь полотно)

 

Красивая женщина

роет картофель.

Зачем она роет?

Да нужно учесть,

что мне и товарищу

хочется есть.

Я рифмы пишу

ей в сафьянный альбом,

товарищ – художник

корпит над холстом.

С утра она в избу

сходила, в огонь.

В сарае храпит

остановленный конь.

Начальник путей

приготовил давно

ей рыжий жилет

и ж.-д. полотно.

Помочь ей с картошкой –

вот это бы да!..

 

Но нет джентльменов:

глухие места.

 

 

Лунное

 

…А над нами висела краюха луны – / будто пробовал кто-то уже…

(Инна Игнаткова)

 

В чёрном небе висела краюха луны

серебристой округлостью вниз.

Наблюдала за ней посреди тишины…

Боже! Кто её только не грыз!

 

Данте, Шиллер, Петрарка, Готье. Беранже –

все старались во всю свою прыть.

Господа! Ну, подвиньтесь. Ну, дайте уже

милой даме хоть чуть откусить.

 

 

[👉 продолжение читайте в номере журнала...]

 

 

 

Свои произведения для этого выпуска рубрики «Улыбайтесь, господа. Улыбайтесь!» предоставил Олег Скрынник

 

 

 

[Конец ознакомительного фрагмента]

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в марте 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: