Время песка

 

 

Посвящается моим родителям Ивановой Валентине и Головнину Сергею.

 

 

 

 

Я слышала, о чем говорили Костя с Мариной в подъезде после школы. Я даже не испытывала обычной тревоги за Марину. Просто какое-то отчаянье захватило меня и больше уже не отпускало. Я пыталась внушить Маринке, что б она не открывала дверь. Я пыталась убить Костю. Я вдруг подумала, что моей ненависти хватит на это. Я пыталась стать видимой, чтобы напугать их. Тщетно. Все происходило точно по сценарию. Время будто замедлилось. Когда стало понятно, что ничего не избежать, я рванулась к Маринке и с силой потянула ее на себя. Она на удивление легко поддалась и ее душа выскользнула из тела и поднялась. Я вспомнила весь мат и все проклятья, которые когда-либо слышала, но они все насиловали и насиловали ее по очереди, пока один из них не сказал:

– Слышь, пацы, а она вроде и не шевелится даже. Как бы не сдохла.

– Ей, наверно, нравится, – хихикнул второй.

– Ты это… пошли отсюда короче.

Они быстро оделись и ушли. Когда я влетела в комнату, Марина уже вернулась в себя. Немного полежала, осторожно поднялась, натянула халат. По ноге катилась тонкая струйка крови. Она посмотрела на нее как-то странно, безучастно, и вышла в коридор. Я испугалась за ее рассудок. Глаза были абсолютно стеклянными. И ни одной слезинки. Это самое страшное.

Я увидела свое отражение. Из серого оно медленно превращалось в угольно-черное. Не было видно больше ни завитков, ни знаков. Черная глубокая капля ненависти.

Пока я разглядывала себя, Марина достала из-под ванны моток бельевой веревки. Старательно закрепила ее на турнике в проеме двери, немного помедлив, соображая, завязала петлю. Принесла из кухни табурет и, чуть покачиваясь, взобралась на него.

Я металась из стороны в сторону, не зная, что делать. Я пыталась ей помешать, путалась в ногах, раскачивала веревку.

Маринка уже просунула голову в петлю, но тут вдруг согнулась пополам, схватилась за живот и, спрыгнув с табурета, бросилась в туалет. Ее беспощадно рвало. Выворачивало наизнанку. Она побелела как полотно, глаза широко и неестественно открылись. Когда рвота закончилась, Марина встала, села на злосчастный табурет и уставилась в пол. Через несколько минут по щеке покатилась первая слезинка, потом вторая, третья. Рыдания усиливались, они бросили Маринку на пол, заставили кататься, прижимая к себе колени. Ломать ногти, царапая стены, и кричать, сначала тихо, как бы шепотом, потом все громче и громче. Я сползала по стене черной каплей, все еще не смея надеяться на хороший исход. Часа через два Марина поднялась, прошла в комнату и, уткнувшись в подушку лицом, заснула.

Я опустилась ей на глаза: «Спи. Все кончилось. Ничего не повторяется дважды. Я подарю твоим глазам то, что имею. Ты еще не доросла до той ненависти, которую я обрела сегодня, ты еще не понимаешь, чего он тебя лишил… Больше никто и никогда, видя твои глаза, не посмеет обидеть тебя. Уж я прослежу, я всегда буду рядом…». Тут мое заклинание оборвалось. Откуда-то потянуло холодом, и в одно мгновение я очутилась на ромашковом поле.

От прежнего покоя не осталось и следа. Я вопрошала, но никто не отвечал мне. Я искала выход, чтобы вернуться, и не нашла. Ромашки, ромашки без конца и края проносились подо мной белым ковром. Так продолжалось, пока я не наткнулась на песочные часы. Они стояли прямо в траве. Сухой желтый песок сыпался вниз, потом, высыпавшись до конца, начинал песчинками подниматься вверх, пока верхняя колба не оказывалась заполненной, и снова вниз, отсчитывая, уж не знаю, секунды ли годы, а может быть целые жизни. Я все поняла. Мне нужно ждать.