Романснебес

 

 

 

За каждодневной суетой и своей влюбленностью я забыла об ангелах и не вспоминала о Нхоаэ, и только Эдит, живущая во мне, волновалась и радовалась, когда я пела. Мой голос окреп, и мне все чаще удавалось не думать о дыхании и вокальной позиции, а передавать эмоции и чувства. Порой у меня возникало ощущение, что это пою не я, а она – Эдит!

Мне захотелось узнать о ее жизни. Ведь это, по всей видимости, была моя жизнь. Понятно, что я никому не могла рассказать об этом, даже Анатолию. Он просто мог решить, что я сошла с ума! Два вечера я провела в библиотеке. Материалов было мало, но когда я прочла имя Тео Серапо, у меня закружилась голова: я вспомнила все!

Я стала звать Нхоаэ. И он мне приснился.

Он стоял на высоком холме, и я смотрела на него откуда-то снизу. Себя я не видела, только знала, что я на него смотрю. Его большие глаза были печальны, – возможно, потому мне захотелось плакать.

– Скажи, я тебя чем-то огорчила?

– Нет, – ответил он. – Просто ты до сих пор не научилась смотреть в себя, как в зеркало. Вот, возьми, – и Нхоаэ протянул мне какой-то предмет.

Это было небольшое зеркальце, точно такое, какое я носила в своей сумке.

– Спасибо, – сказала я, совсем не подумав, зачем оно мне. – Только я у тебя хотела спросить…

– Спроси, – улыбнулся Нхоаэ, и от его улыбки мне стало спокойно и тепло.

– Я ведь Эдит Пиаф?

– Нет. Ты Анжела Вульф.

– Но ведь раньше я была Эдит?

– Это не имеет никакого значения.

– Разве? Но я ведь всё время ее чувствую, а иногда даже вижу!

– Поэтому я и говорю тебе: зеркала бывают кривыми, а чувства – фальшивыми.

– Ты хочешь сказать, что Эдит не живет во мне?

– Нет, не живет.

– Так почему я ее чувствую? Я что, сумасшедшая?

– Нет, тебе просто нужно научиться тому, чему не смогла научиться она.

– Ты говоришь о пении?

– Нет! При чем здесь пение?

– Тогда о чем? – пыталась я понять.

– Ты должна научиться любить себя, другими словами – смотреть в себя, как в зеркало.

Я вдруг вспомнила о зеркальце, которое дал мне Нхоаэ. Оно было маленькое и умещалось в ладони. Я попыталась в него посмотреть. Но поверхность зеркала была мутной. Я подышала на него и протерла рукавом блузы. И когда мне удалось разглядеть собственное отражение, я пришла в ужас. Я увидела свое лицо. Свое мертвое лицо!

Вскрикнув, я отшвырнула зеркальце. Оно упало и разбилось о камень.

– Что это? – закричала я.

– Ничего особенного. Твое отражение.

– Но я ведь еще живая!

– Правильно. Но зачем ты думаешь о мертвых внутри себя?

– А как, как иначе? Она меня не отпускает!

– Кто? – спросил Нхоаэ, его "кто" прозвучало как выстрел.

– Эдит!

– Отпустит! Куда она денется. Сегодня ты сделала первый правильный шаг.

– Какой?

– Ты вспомнила всё.

– Значит, нужно сделать еще что-то?

– Ну, вариантов много.

– Тогда расскажи мне хоть об одном.

– Самый простой вариант – пойти на могилу Эдит Пиаф, зажечь там свечу из какого-нибудь парижского храма и подождать, пока она догорит.

– Ничего себе! Да как же я смогу попасть в Париж?

– Тогда могу рассказать о самом сложном варианте, раз тебе простой не по душе.

– Расскажи.

– Нужно научиться смотреть в себя, как в зеркало.

– И тогда я перестану чувствовать Эдит?

– Конечно, ведь ее там нет!

– Ну, а душа? Душа-то у меня есть?

– Душа есть даже у таракана.

– И у навозного жука?

Нхоаэ равнодушно пожал плечами:

– И у навозного жука.

Я огорчилась:

– Значит, это правда, что когда-то я была и навозным жуком.

– А что, навозный жук тебе нравится меньше, чем Эдит Пиаф?

– Конечно!

Нхоаэ поднял крылья, собираясь улетать:

– Вот видишь, какая каша у тебя в голове.

– Подожди! – попросила я.

– Что еще? – Нхоаэ нахмурился.

– Скажи, Анатолий меня любит?

Нхоаэ взмахнул крыльями:

– Нет.

 

Я проснулась. Мое сердце разрывалось на части: "Неужели Анатолий меня не любит? Нет, это неправда! Это был просто сон!"

Я встала с кровати. На полу, у моих ног, лежало разбитое зеркальце.