Романснебес

 

 

 

Песок в песочнице был влажный. Я сидела на корточках посередине песочного царства, и мои красные кожаные сандалии казались мне волшебными корабликами, плывущими неведомо куда по бушующему морю.

Песочница, сбитая из старых позеленевших досок, стояла в центре общего большого неухоженного двора трех пятиэтажных хрущевских домов по улице с громким названием "Победа".

Во дворе располагались три жизненно важных объекта: трансформаторная будка с надписью: "НЕ ВЛЕЗАЙ – УБЬЕТ!", огромная зловонная помойка и пункт приема стеклотары. В одном из домов под вывеской "ОГОНЕК" работало без выходных самое популярное в городе кафе, и запах начинки для беляшей привлекал во двор всех бездомных собак округи.

В пункт приема стеклотары почти всегда стояла небольшая очередь из суетливых старушек с молочной посудой и вялых понурых граждан мужского пола, неопределенного возраста с винными и водочными бутылками. Приемщица была невероятно зла и криклива. Ее голос, силе которого могли бы позавидовать мировые оперные дивы, поминутно оглашал двор: "А тару кто за тебя мыть будет? Пушкин?.. Ты чё, сначала в бутылку нассцал, а теперь сдавать принес?.. Всё, пункт не работает! Ящиков нету!" – и окошечко пункта наглухо закрывалось.

Очередь, немного постояв в ожидании улетевшего счастья, в конце концов расходилась, унося с собой тяжелые сумки с так и не принятой посудой, а во дворе на некоторое время становилось немного тише. Хотя, по правде сказать, общий уровень шума поддерживали и сами жители перенаселенных домов, которым никогда не жилось в мире, поскольку всегда найдется повод смешать ближнего с грязью.

Но меня этот шум никогда не раздражал и не отвлекал от тех игр, которые я сама себе придумывала. А чаще всего я сидела на бортике песочницы и наблюдала с большим интересом за тем, что происходит вокруг меня.

Вот голуби, толкая друг друга, собирают с асфальта рассыпанные кем-то семечки, а к ним, почти по-пластунски, подкрадывается кот; вот нечесаные, грязные, со сбитыми коленками мальчишки забрасывают камнями маленькую плешивую собачонку с перебитой лапой; вот горбатая старуха, что-то недовольно шамкая себе под нос, моет в луже непринятую бутылку, пытаясь отодрать грязными ногтями этикетку, но это не так просто – этикетка приклеена на совесть, и, отчаявшись добиться нужного результата, старуха вынимает изо рта вставную челюсть и соскабливает ею с бутылки остатки этикетки и клея.

Но чаще всего я прислушивалась к разговорам ангелов, которых в нашем дворовом пространстве было очень много. Они были прозрачны, как чистые стеклянные бутылки из-под молока, с длинными крыльями и большими веселыми глазами, их смех – звон далеких колокольчиков – не мог заглушить даже грохот огромной мусорной машины, приезжавшей к помойке по непредсказуемому графику – то два раза в день, а то раз в два дня. Ангелов было вокруг всегда много, они были настолько похожи друг на друга, что я никого из них не выделяла особо, к тому же они зачастую вели себя коллективно, не проявляя какой-либо индивидуальности. Вот, скажем, они столпились над головой одиноко сидящего на скамейке у подъезда старого еврея в замусоленной серой фетровой шляпе, видимо, что-то их огорчило, потому что они, захлопав крыльями, заворковали, как голуби: "Смерти нет, смерти нет, смерти нет..." – и из их веселых глаз покатились маленькие хрустальные слезки, от которых по всему двору так сладко заблагоухало ванилью.

– Видать в "Огоньке" торты пекут, – прокричала толстая Соня старику, остановившись возле скамейки с пустым помойным ведром.

– А-а? – старик поднял свои бесцветные слезящиеся глаза на Соню.

– Говорю, свадьба, наверно, завтра, – Соня махнула помойным ведром в сторону "Огонька".

– А-а?

– Тьфу ты! Глухня! Сидишь тут, как скула на заднице!

– А-а-а...

Назавтра действительно была свадьба... и похороны. Хоронили старого одинокого еврея. Фетровую, серую грязную шляпу ему положили в гроб.

А над гробом кружились ангелы: "Смерти нет, смерти нет, смерти нет..."