Пришлый

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за ноябрь 2026:

 

На чтение потребуется 20 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Где-то в степи, на Донщине, есть глухой хутор из двух десятков дворов.

Лежит он вдалеке от проезжих дорог, и степная речка берегом подпирает огороды жителей.

Густые заросли камыша колышутся волнами от ветра. Разнотравьем под весенним солнцем зарастает полудикая степь. Синие, жёлтые, лиловые касатики^[1] маячат среди сорных злаков. Ковыль стелется по земле серо-зелёными волнами. Хуторское стадо бродит на вольном выпасе.

 

Случилась эта история в начале XX века. Весенней порой пришёл в хутор неведомо откуда мужик. Какого звания и сословия – трудно сказать, но по облику явно не из крестьян.

Был он среднего роста, коренаст, с шапкой густых тёмных волос. Из-под чёрных бровей смотрел на мир он серыми глазами, в которых была печаль и мудрость человека, повидавшего в жизни немало.

Звали пришельца Фёдор.

Купил приезжий подворье у вдовы Прокопьевны, которая из-за нужды уезжала в город на заработки. Крепко взялся за хозяйство поселенец. Местные казаки настороженно наблюдали за новосёлом и его работой. По-хозяйски он управлялся на базу и в поле, не в пример некоторым местным. Взяв волов в аренду, вспахал он огород, разбил бахчу и засеял овощами целину. У местных казачек купил телушку, пару гусей с приплодом, поросёнка, пяток кур с горластым петухом.

Удивлял Фёдор соседей смекалкой и знанием сельского быта. Вставал он с зарёй, ложился позже всех и без дела не сидел ни минуты. За лето обустроился новый житель: подправил хату, побелил и покрасил фасад. Отремонтировал крыльцо и ставни, в кухне переложил печь. На окнах в хате появились белые занавески, что стало темой для пересудов местных казачек. Всё больше и больше рос искренний интерес к новому хозяину у хуторян.

Одевался он просто, как рабочий с фабрики, и сословия был явно не казачьего.

 

Летним погожим деньком у реки на мостках казачки полоскали бельё, при этом горячо обсуждали нового соседа.

– Ой, девоньки, не из хлыстов^[2] ли будет наш приблудный? Бобылём всё живёт, ни на кого и глазом не повёл, не к добру энто, – отжимая бельё широкими руками, дородная Макариха рассуждала вслух.

Полногрудая румяная Агафья, жена урядника, ей возразила:

– Да нет, Куприяновна гуторила, что была у него в хате, он ей за телушку должон был. Образа она в святом углу видала, всё по-людски вроде. Хотя и кто его знает, откель он наплыл до нашего берега. А вдруг он каторжный? Деньги у него водятся, вона скольки накуповал: пару гусей, и поросёнка, и телушку. Да и арба денег стоит.

Агафья наклонилась и, стоя на коленях у края мостков, полоскала бельё в реке.

– Каторжник – не велика беда, а вот если колдун будет? – зашептала горячо Макариха на ухо Агафье, обдавая её запахом разгорячённого тела.

– Да ну, с чего ты взяла? В станицу до церквы ходить, на службе его люди видали, – возразила ей Агафья, отжимая бельё и складывая его в корзину.

– Тю на тебя! Так они же, колдуны, до церкви и ходють, тама свои тёмные дела и творят. Чи ты не слыхала о том? – удивилась Макариха, поправляя платок на голове, сбившийся на затылок.

– Да не брешите вы на человека. Видать, горе у него в жизни случилось, оттого он и бобылюет, – сказала резко вдовая Любка.

– А ты откель знаешь про горе энто? Неужто он тебе гутарил чего? Мы с соседкой не слыхали, отчего он один как перст, – удивилась Макариха.

– Не гуторила я с ним, так знаю. Вы в глаза ему поглядите, тамо всё видно. Непростой он человек, какая-то тайна у него внутрях сидит. От доброй жизни не бегуть на край света, – взяв корзинку, неспешно пошла Любка с берега от соседок.

Красива и стройна была молодая вдова, но честно хранила она память о муже, чем сыскала уважение хуторян.

– Знает она, как же! Да и чего я в глаза ему заглядать стану, дела у меня, что ли, нету! – возмутилась Макариха, не любившая, когда ей возражают. Схватив корзинку с чистым бельём, она пошла от берега.

 

Бабьи сплетни сильны мутить население. Вроде посудачили у речки казачки да и забыли, однако слухи про Фёдора-«колдуна» бродили по хутору. И в умах местных стариков зрели планы борьбы с Фёдором и его «чарами».

На дворе стояли жаркие июльские дни. С конца июня не было ни одного дождя. Припорошенная придорожной пылью трава высохла до корня. В степи скотину донимали жгучие оводы. В знойный полдень восточный ветер – суховей, по-местному, – не приносит прохлады: он дует с калмыцкой пустыни и высушивает в земле живительную влагу. Мелеет речка: в добрые времена она воробью по колено, а в бездождье и подавно вода почти исчезает. И случается такая напасть раз в десять лет.

В тот год, как поселился Фёдор на хуторе, случилась засуха в этих местах.

 

В субботу Фёдор управлялся с утра на базу. Ещё с вечера привёз он со степи в арбе высушенное пахучее сено. Как добрый хозяин, встав на заре с первыми лучами солнца, принялся скирдовать сено на зиму под навесом. Куры деловито копались в рассыпном сене. Красавец петух, вытянув шею и хлопая крыльями, громко с натугой пропел. Ему вторили соседские петухи, которые старались прокричать громче своих собратьев.

Ловко и умело работал мужчина, движения были точны и уверенны. Не сразу он заметил, что за ним наблюдают. Работая, невзначай обернулся и встретился взглядом с молодой казачкой. От неожиданности женщина вздрогнула и кинулась прочь от калитки. В беглянке Фёдор узнал соседку Любку по её нарядной синей кофте.

Мужчина улыбнулся и качнул головой от удивления. «Слишком много внимания к моей персоне», – подумал Фёдор.

 

Усадьба Фёдора в хуторе была самая крайняя. Один край огорода упирался в речной берег, а другой клином уходил в степь.

С улицы, через палисадник, в соседях жила та самая Любка-вдова с сыном Ваняткой, мальчонкой лет семи.

Фёдор по-соседски здоровался с Любкой и пару раз перекинулся с ней по вопросу межевания участка. Был он вежлив и немногословен в беседе, чем и заинтересовал молодую вдову. Уж слишком благородным он ей показался в сравнении с покойным мужем.

 

Управившись с сеном, Фёдор пошел к рукомойнику умываться. Все жарче припекало солнце, день обещал быть знойным.

Когда умывался, привлёк его шум голосов, приближающийся к его двору. Вытеревшись вышитым рушником, он направился к калитке, где встретил шумную группу хуторян, споривших о чём-то.

Во главе шёл дед Серафим в старом потёртом чекмене^[3] и выгоревшей на солнце фуражке. На его груди висели два Георгиевских креста. Белая борода развевалась на ветру. Семенил он, опираясь на клюку, в окружении местных женщин.

Рядом шла дородная Макариха, возвышаясь над стариком почти на голову. За ней следовали хуторской атаман, урядник Гайдамаченков Семён, его мать Куприяновна и ещё несколько казачек. Фёдор, встретив делегацию у калитки, был искренне удивлён визитёрам.

Первым на правах атамана начал говорить Семён, и было заметно, что общественное мнение принудило его посетить новосёла:

– Здорово ночевал, хозяин, – начал, покашливая, Семён. – Тут такое дело: народ смутился, просит разобраться, непорядок, вот, – сказал атаман, пряча глаза от Фёдора.

Фёдор не мог понять, что от него хотят хуторяне.

– Доброго дня, проходите во двор, чем могу служить? – пригласил хозяин соседей.

Дед Серафим просунулся в калитку первым, за ним остальные.

– Извините, Семён Поликарпович, о каком непорядке вы изволите доложить? – спросил хозяин.

В этот момент толпу прорвало, и беседа приняла неожиданный оборот.

– Знамо, беда и непорядок! Ну, гутарь нам, сукин сын, отчего дождя не было уже какую неделю, а? Твоих рук дело? Чернокнижник!!! – срывающимся голосом выступил разъярённый дед Серафим.

Женское разноголосье вторило словам обиженного казака.

– В реке воды и ведром не зачерпнуть, это тебе как? – суровая Макариха была сама не своя от гнева. При этом атаман бочком ретировался подальше от делегатов, понимая всю глупость обвинений, предъявленных иногороднему.

Фёдор, сохраняя полное спокойствие и стараясь проявить дружелюбность к незваным гостям, отвечал:

– Уважаемые граждане, вы обратились ко мне не по адресу. Только Богу подвластны небо и земля, и Он, Всемогущий и Всеведущий, решает, где и когда пролиться дождю на наши поля. Я простой и грешный человек, и не ко мне нужно обращаться, а позвать священника и отслужить молебен о даровании дождя.

Вежливый и размеренный тон речи Фёдора, его рассуждения о Творце, а главное – уверенность в своей правоте, никак не вписывались в образ колдуна и чернокнижника.

Повисла пауза, все молчали, осмысливая сказанное Фёдором.

Первая заговорила Макариха:

– Ты не из баптистов будешь, а? Гуторишь дюже мудрёно, – более спокойно спросила величавая казачка.

Все смотрели на Фёдора, ожидая, что он ответит.

– Нет, я православного вероисповедания. Вероятно, я сам виноват: не рассказал атаману, кто я и откуда. Значит, нужно исправить это недоразумение.

Фёдор окинул взглядом свой двор и сказал гостям:

– Прошу вас, присядем, я вам сейчас всё расскажу, кто я и откуда. Вот сюда, пожалуйста, на скамье располагайтесь.

Макариха переглянулась с Куприяновной и, немного смущаясь, первая села на лавку у стола под старой вишней. Дед Серафим следом покорно сел с другого края, опершись на клюку.

 

Когда гости расселись, Фёдор обратился к слушателям:

– Зовут меня Фёдор Захарович Миткевич, я уроженец из мещан города Смоленска. Мой покойный отец служил управляющим у польского пана. Матушка – из торгового сословия, дочь разорившегося купца. Судьбой я заброшен в ваш благодатный и вольный край, но поверьте мне, я вынужден был оставить родину не по своей воле. – На мгновение рассказчик замолчал, как будто вспомнил что-то очень дорогое и важное.

– А жинка у тебя была? Или ты бобыль смолоду? – спросил дед Серафим дрожащим голосом.

Фёдор вздохнул, но, немного собравшись, продолжал:

– Курс в гимназии я так и не прошёл до конца, вынужден был искать работу. К этому времени моя матушка скончалась от чахотки, а отец запил с горя и был изгнан с должности управляющего усадьбой. С шестнадцати лет я сам зарабатывал себе на пропитание и заботился об отце. За двенадцать лет я освоил несколько профессий. Был я подмастерьем у портного, плотником, пекарем и даже почтальоном.

Фёдор был взволнован, воспоминания нахлынули, тревожа старые душевные раны. Рассказчик ходил перед сидящими хуторянами, как школьный учитель, и рассказывал о своей непростой жизни.

Вероятно, атаман сообщил местным казакам, что Фёдор говорит о себе, и новые слушатели потянулись ко двору приезжего. Пришла и Любка, она встала сзади всех, стараясь не привлекать к себе внимание.

– Да, я был женат и счастлив. Хотя против брака были все родные моей жены. Звали мою супругу Ревекка, она была дочерью хозяина-ювелира.

Фёдор опять замолчал на минуту. Но его слушатели терпеливо ждали продолжения истории. Макариха сидела, опершись щекой на кулак и затаив дыхание, слушала рассказчика. Дед Серафим, чтобы лучше расслышать, держал у уха ладонь «ракушкой».

– Мы долго скрывали от всех наши чувства, но вскоре поняли, что не можем жить друг без друга. Отец Ревекки не хотел даже слышать о нашей свадьбе. Она, будучи ещё ребёнком, была помолвлена с сыном богатых евреев. Так мы решились на побег. Мой кузен проживал в Гомеле и был служащим банка. Он нам помог деньгами и с жильём.

– А как же вы венчались, ведь невеста некрещёная была? – вдруг спросила Куприяновна.

Фёдор посмотрел на старую казачку и улыбнулся:

– Мы венчались в православном храме. Невесту окрестил накануне отец Спиридон. А в воскресенье он обвенчал нас: рабу Божью Раису и раба Божьего Фёдора. После свадьбы мы поселились в усадьбе князя Паскевича. Где я служил управляющим в имении. Мне с детства знакома сельская жизнь. Отец частенько брал меня с собой на ферму и в поле. Там я научился многому у крестьян. Ровно год мы прожили в Гомеле.

Рассказчик замолчал, молчали и слушатели; слышно было, как гудят и роятся мухи под вишней.

– Какими же мы были счастливыми, когда узнали, что Ревекка ждёт ребёнка! В августе я поехал по делам князя в Минск, а жена осталась дома в ожидании родов. Я прибыл в Минск. Выйдя с вокзала на площадь и купив газету, я прочитал о еврейских погромах в Гомеле. Я не находил себе места, зная, что моя любимая в чужом доме и без защиты. Я послал телеграмму, в которой просил хозяина позаботиться о моей Ревекке. Вернувшись в усадьбу, живой жену я уже не застал.

– О господи, убили изверги? – вырвалось у Макарихи. Фёдор, стараясь скрыть волнение в голосе, ответил:

– Нет, она умерла от преждевременных родов. Погромщики ворвались в имение, но князь успел заранее собрать людей и возглавил оборону. Никто не пострадал от их рук, но налётчики успели поджечь дом. Начался пожар. Ревекка находилась на верхнем этаже, и к тому времени, когда её нашли, она была без сознания. Её спасли и оказали помощь. Была она очень слаба, когда начались роды. Родилась мёртвая девочка, а через час умерла и мать. – Фёдор умолк, комок подошёл к его гортани от волнения.

– Вот она, бабья доля: совсем молоденькая преставилась, да и дитя жалко, – всхлипывая, сказала Куприяновна.

– Да чего там, совсем на белом свете не пожила и дитя не поколыхала у люльки, – со вздохом поддержала Макариха.

– Похоронив жену и ребёнка, я покинул поместье князя. Мой бывший тесть затаил на меня обиду. Он преследовал меня всюду, где бы я ни устроился работать. Устав от преследований и угроз со стороны родственников Ревекки, я решил уехать навсегда. Вот так я попал к вам на хутор.

Дед Серафим заёрзал по лавке, смущённо кашлянув:

– Прости нас, Федя, Христа ради. По дурости мы на тебя напраслину навели. А оно вон как жизнь тебя приласкала. – Серафим махнул рукой со словами: – Бабы, ступайте по домам, что расселись, как куры на насесте? Будя хозяина стремать! – С этими словами дед поднялся, опершись на клюку, и, пожав Фёдору руку, направился к калитке.

Казачки, вздыхая и вполголоса перебрасываясь между собой, попрощавшись с хозяином, покинули двор.

 

Вечером с западной стороны неба надвигались низкие серые тучи. Они медленно плыли на потемневшем небе в сторону хутора. Порывы ветра качали заросли кукурузы в огородах, хлопали ставнями хат и поднимали буравчики пыли посреди дороги. Раскаты грома предваряли яркие всполохи молний. Первые крупные капли растворялись в придорожной пыли.

Фёдор вышел из хаты закрыть ставни, и порывы ветра разом охватили его силуэт, парусом надувая рубаху. Закрыв все ставни, он невольно кинул взгляд на соседний двор, заметив Любку, которая доила корову. Ветер трепал её белый платок на голове.

Женщина торопилась скорее закончить дойку до дождя. Корова с одним рогом смирно стояла, но под конец доения переступила с ноги на ногу и протяжно замычала.

– Всё, милая, беги в стойло, – велела хозяйка корове.

Пошёл крупный дождь. Потоки воды лились с неба под громовые раскаты. Ливень напоил степь влагой. К ночи непогода утихла.

 

Воскресное утро было ясным и прохладным после вечернего дождя. Ласточки щебетали, рассекая воздух в стремительном полёте.

Пара гусей с подросшими гусятами чинно вышагивали в сторону речки. Грозный гусак зашипел на бегущего Ванятку с крынкой молока, но малец, не обращая внимания, свернул в калитку на баз дядьки Фёдора.

– Вот маманя велела передать, а то без молока гутарит: «Наш сосед смурной ходит». – Ваня поставил горшок на стол и собрался бежать обратно.

Фёдор растерялся от раннего гостя с подарком, но тут же нашёлся с ответом:

– Благодарствую, передай матушке. Скажи, что тронут заботой, но вам самим молоко нужно, особенно тебе, Ванюша.

– Да вы, дядька, не переживайте, хватит мне, наша Розка – добра скотинка, на молоко богата. Ладно, загутарили меня, мамка поди заждалась. – И Ванюшка по-мальчишески шустро побежал обратно домой.

Фёдор посмотрел вслед парнишке и подумал: «Дочке моей осенью два года бы справляли, но Бог судил иначе. Славный мальчонка, да и мамка его недурна».

 

Однако время не стоит на месте. Август щедро кормил селян своими дарами, выращенными под южным солнцем.

Вечерней порой Фёдор собирал урожай овощей в огороде, и вдруг ему показалось, что кто-то плачет рядом.

Оглянулся назад и увидел Любку, бредущую со степи. Направился ей навстречу.

– Здравствуйте, Любаша, что стряслось у вас? – спросил он.

– Розка со стада не вернулась. Пастух говорит, что была, а до дому не дошла! Ой, горюшко! Да за какие грехи, Господи, кормилицу забираешь? – рыдая, причитала казачка.

– Люба, не плачьте, слезами горю не поможешь. Искать нужно, пока не стемнело. Людей поднимать на поиски. Поспешим до урядника, скорее.

И Фёдор, взяв заплаканную Любку за руку, повлёк за собой через заросли бурьяна в сторону хутора.

 

– Семён Поликарпович! – прибежав до крыльца атаманова куреня, позвал Фёдор.

Урядник вечерял со своей большой семьёй во дворе под раскидистой яблоней. Дети разного возраста с аппетитом уплетали пирог, запивая молоком из кружек.

Жена атамана Агафья держала на руках румяного годовалого малыша.

– Проходи сюда! – крикнул Семён.

Фёдор обогнул курень и увидел семью Гайдамаченковых.

– Фёдор Захарович, к столу пожалуйте, чем богаты, – радушно пригласила Агафья гостя.

– Благодарствую, хозяюшка, в другой раз. Беда, Семён Поликарпович, у вдовы Любови Ивановны, соседки моей, корова пропала, помочь надо бы, – запыхавшись, обратился Фёдор к атаману.

– Вот тебе и бабкин день! Да, знамо дело, народ поднимать будем, пока не смерклось. Да кудыть она денется, тут где-то заплутала, холера! – на ходу одеваясь, ответил урядник.

Через время конные казаки собрались у двора атамана и, обсудив маршрут, начали поиск от реки вдоль хутора, далее уходя в степь.

Бедного пастуха, молодого парнишку, атаман велел привести на допрос.

– Ну как же так, Митька, почему не доглядел за коровами? Заснул, поганец, проворонил скотину! Да ты же знаешь, дурень, что Любка – вдова, для неё корова – шо мать родная! Она же кормилица! Что молчишь, где Розка? – гневно спрашивал атаман у испуганного пастушка лет пятнадцати.

– Семён Поликарпович, да была она вроде, она же приметная, однорогая. Куда ей деться, прямо не ведаю, – оправдывался паренёк.

– А кто ведать должен? Всё, всем искать животину, ну не провалилась же она под землю! – в сердцах крикнул урядник.

 

Фёдор, соорудив по-быстрому факел, вместе с Любой осматривал степь за хутором.

– Розка, Розка, голубка моя! – кричала Любка в надежде услышать мычание своей кормилицы.

Люди вышли всем хутором на поиски пропавшей коровы.

Не обошлось и без деда Серафима. Он как старожил хутора решил принять командование и организацию поиска на себя. Но в его подчинении оказались лишь казачки.

 

Смеркалось. Алой атласной полосой догорало небо на западе.

Вечерняя прохлада сменила зной уходящего дня. Цикады запели свою ночную однотонную песню. Где-то на одиноком карагаче^[4] заухала степная сова.

Макариха, держа фонарь впереди себя и заправив длинную юбку за пояс, широкими шагами рассекала высокую степную траву. Рядом с ней шла её невестка Зойка, за ней – пышная Агафья, оставившая мальца на попечение старших детей.

Женщины выстроились в линию и, освещая себе путь кто факелом, кто керосиновым фонарём, шли по широкой степи в поисках коровы.

Дед Серафим в силу возраста не мог идти по густой траве и остался в «штабе» около скирды сена за огородами.

Но его неуёмная энергия не давала ему покоя. Он пытался давать советы на расстоянии, стараясь докричаться до женщин.

– Бабоньки, вы логом, логом ступайте, могеть она там упала, окаянная, шоб она была здорова, кормилица! – тонко кричал старик, срывая голос.

«Да если бы меня ноженьки носили, да я бы прыгнул на коня и быстро пробежал всю степу», – думал старый казак, вспоминая былую молодость.

Он подслеповатыми глазами вглядывался в темнеющие окрестности хутора и мелькающие людские силуэты.

 

«Святой Микола-угодник, помоги, найди ты коровушку, кормилицу мою!» – шептала Любка, шагая за Фёдором, который шёл впереди и освещал путь факелом.

– Ой, мамочки, да чи гадюка! – закричала Любка и отпрыгнула, как коза, в сторону Фёдора, невольно оказавшись вплотную с мужчиной.

И действительно, в траве что-то зашуршало, заросли бессмертника зашевелились.

Стоя близко, Фёдор услышал дыхание молодой женщины и биение своего сердца.

Они молча стояли и смотрели друг на друга, и свет факела освещал их фигуры.

Фёдор собравшись сказал, стараясь скрыть смущение:

– Осторожнее, Любовь Ивановна, не бойтесь, если её не трогать, она уползёт.

Любка отошла от Фёдора, стараясь не показывать своих чувств.

– Аж сердце в груди остановилось от страху. Я змей боюсь до помрачения, – призналась казачка. – Фёдор Захарович, давай уже по-простому, а то по имени да отчеству как-то несподручно. Зови просто Люба, а вас Федя, если можно? – предложила казачка соседу.

– Как скажете, Люба, – ответил Фёдор и улыбнулся. Любка улыбнулась в ответ. – Нужно вот сюда идти, там овражек небольшой, вдруг мы её найдём там, – показывая рукой, предложил Фёдор.

– Да, идём, только уже и сил нет, ноги устали дюже, – пожаловалась Люба.

– Давай руку, тут пологий спуск, вот кусты обойдём, – Федор вёл казачку, помогая обходить препятствия.

– Розка, Розка милая! – закричала Люба, спустившись на дно оврага.

И в этот момент где-то рядом замычала корова.

– Сюда, оттуда слышно мычание! – крикнул Фёдор, пробираясь сквозь заросли краснотала.

 

В свете, исходящем от факела, перед людьми предстала Розка, которая облизывала своих новорождённых телят. Их было двое!

– Розка, да как же, тебе ещё ходить месяц! На Воздвижение, мне говорил старый пастух, а ты уже отелилась! Да как же, милая ты моя, да Розочка моя, голубушка! – обнимала корову хозяйка и радостно плакала от счастья, что её кормилица жива, здорова и с приплодом.

– Слава богу, что нашлась. Вот тебе и Розка! Ей телиться пришло время, вот она и осталась здесь. Умница ты наша! – радовался Фёдор счастливому финалу поисков.

– Нашли? – крикнул конный казак сверху, подъехав к краю оврага.

– Нашли! – ответил Фёдор. – Телегу надо, тут пополнение!

– Да ну! Сейчас доставим, – пообещал казак, скрывшись в тёмной ночи. Корова всё так же усердно лизала ещё мокрых, дрожавших телят.

– Розочка, – приговаривала Люба и гладила корову.

В этот момент Фёдор взял за руку Любу, привлёк её к себе и поцеловал. Люба от неожиданности сначала хотела оттолкнуть Фёдора, но потом сама обхватила шею мужчины.

– Ты это что удумал, окаянный? Люди увидят, я же одинокая, – притворно сердито сказала казачка.

– Люба, выходи за меня замуж, – немного заикаясь от смущения, сказал Фёдор.

У Любки бешено забилось сердце от слов Фёдора, всё случилось так неожиданно.

– Если я тебе не мил, то я не неволю, – стал оправдываться мужчина.

– Мил, ещё как мил! С первого взгляда ты глянулся мне, всё сердце высушил уже. Ну, слава богу, дождалась, – приникнув к груди любимого, шептала казачка.

 

Вольной казачьей песней гремела свадьба Фёдора и Любы, широким застольем отмечали хуторяне венчание молодых.

Из станичного храма быстрые скакуны, впряжённые в лёгкие дрожки, несли новобрачных в родной хутор. Не жалели коней возницы, сам атаман правил на первой коляске. Нарядная Агафья с Зойкой срывающимися голосами в свадебных песнях славили красную невесту и доброго жениха. С песней и гиканьем остановился свадебный поезд перед калиткой двора Фёдора.

Дед Серафим с караваем и солью стоял в струнку, как на параде, встречая молодых.

Куприяновна со слезой на глазах встречала иконой новую семью.

– Дети, да благословит вас Господь, живите дружно и счастливо, берегите друг друга. Бога не забывайте, старших почитайте да деток рожайте побольше, – кланялась старая казачка, вспоминая с лёгкой грустью свою свадьбу в молодости.

Дед Серафим в свою очередь:

– Фёдор, казачку берёшь за себя, смотри, под горячую руку не угоди, наши бабы боевые. Ну да ладно, дать дорогу молодым! – скомандовал дед, пропуская вперёд влюблённых.

 

Вот так вошёл наш герой в круг простых и славных людей, живших в глухом хуторе, но с доброй душой вольного казачьего братства. В горе и в радости помогали хуторяне друг другу, не требуя взамен ничего.

До сих пор стоит этот хутор у речки, и живут в нём люди – потомки донских казаков.

Всё так же тревожит гуляка-ветер дикие травы, и высоко в небе парит хищный копчик в поисках добычи...

 

 

Июнь 2026 г.

 

 

 

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в ноябре 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: