Вечер

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за декабрь 2024:

 

На чтение потребуется 10 минут | Цитата | Скачать файл | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Это было недавно, это было давно.

Запорожье. Майский вечер. Я только что вернулся из Москвы, где, под видом Ли-Ван-Шена, человека трудной судьбы, воспитанного волками, пытался поступить в Большой театр.

Видите ли, мне хотелось провести свою жизнь на сцене. Я обладал неплохим прыжком, нестандартной, но не противной, нет-нет, внешностью, чувством позы.

К моему удивлению, никого в Большом это не заинтересовало. И не зная, что ещё сделать, чтобы простить жизнь, купив – тут, недалеко, в туалете ЦУМа – импортные красные носки с зелёной пяткой, я вернулся восвояси.

Мне было восемнадцать, впереди меня ждала армия. Да, полтора года я буду находиться в стране, уставленной не слишком высокими, но всё же гораздо выше, чем мне бы хотелось, горами. Одного тамошнего деятеля задушили, по древнему обычаю, подушкой, и – началось.

Пиф-паф, пиф-паф!

И кто-то, сжимая грудную клетку, падает ничком.

Пиф-паф, пиф-паф!

И кто-то, выронив из рук базуку, валится навзничь.

Спятивший поезд несётся, занавески на разбитых окнах треплются сквозняком...

Вот в этом вагоне мы, а в следующем уже они. Ковровые дорожки в проходах намокли от крови. В тамбурах сложены трупы. В спаленке проводников с кого-то снимают кожу. И в мягком купе, в спортивных шароварах с генеральскими лампасами, сидит за откидным столиком, сам с собою играя в шахматы, Господь Бог.

Но всё это будет несколько позже.

А сейчас, вернувшись домой, я взял топор, прошёл в наш сад и принялся разделывать ветку. Спиленную мной перед отъездом громадную ветку абрикоса. Ветку, отбрасывающую густую тень, которая мешала развитию маленькой груши дюшес.

Ах да, когда, забравшись на абрикос, я пилил, ветка, внезапно громко затрещав, рухнула вниз, сломав верхушку дюшеса.

Машу топором. Вдруг слышатся шаги, и, подпираясь костылём, ко мне приближается моя бабуся: широкая простонародная улыбка, двуглавая бедра, вырванная снарядным осколком под Бреслау, ну и орден Красной Звезды, завинченный (больше некуда) в сердце.

«К тебе там пришли».

У крыльца нашего маленького домика, на скамейке под сиренями вижу Марину, свою одноклассницу, одну из тех, что на выпускном, выходя со мной в школьный сад, гладила мои тестикулы, дыша в лицо перегаром.

Рядом с нею, недурна собою, голенастая шатенка.

Узнаю, что это Наташа, приехавшая из Бердянска поступать на филфак и, во время перекура на концерте баритона Эдема Неповторова, познакомившаяся с Мариной.

Ну, посидели, болтая о моде на воротники «заячьи уши». О нашествии медуз на бердянский пляж.

В те времена на Запорожчине случались вечера, когда, сидя на скамье под сиренями, вас тянуло поговорить – о чём угодно.

От медуз перешли к актёру и кинорежиссёру Полуэктову.

Тому, у которого, кого бы он ни играл, всегда получалось одно – великовозрастный усатый барчук, не умеющий заниматься сексом, носить фрак, галстук, халат и военную форму.

Барчук, предстающий на экране в сиянии той особенной быдловатости, нагловатости и хамства, что однажды и навсегда заключены в высмеянную и оплёванную, но милую многим рамку из стонущих цыганских хоров, чучел медведей и преданности официантов.

Барчук, от которого нельзя оторвать глаз.

Видать, актёр не ограничивался одною поверхностью. Заглядывал в глубину себя. Черпал оттуда – и полными пригоршнями.

При этом, как бы невзначай используя западные лекала, он успел снять четыре собственных фильма.

О, там герои от шёпота внезапно переходили на крик, много бормотали, проглатывая окончания слов, и часто бились в истерике – что было довольно свежо для кино, в котором раньше ничего подобного не дозволялось.

Многие считали этого парня выскочкой. Так оно и было. Ну, что поделаешь, если тебя угораздило родиться в знатном и обладающим обширными возможностями литературном семействе.

Ах да, довольно рано в нём наметилась тяга к знакомствам – с кем-нибудь вроде Фрэнсиса Форда Копполы, с кем-нибудь вроде Стивена Спилберга или нашего вице-президента.

И во время своих вояжей за так называемый бугор или визитов в Кремль режиссёр активно коллекционировал подобные знакомства.

Так, однажды ему удалось поддержать под руку вице-президента, который в кремлёвском буфете поскользнулся на бутерброде с повидлом.

Затем последовала ещё одна удача. Полуэктову посчастливилось поселиться в испанском отеле, где за пару месяцев до того собирался занять, но так и не занял апартаменты Спилберг.

Или, например, во время банкета на вилле Брижит Бардо: беседует Полуэктов в оранжерее с Михой Шемякиным. Вдруг из кустов гибискуса на карачках выползает великий Хэмфри Богарт, надувает щёки и – предоставляет Полуэктову возможность увидеть, как на его, Полуэктова, штиблетах выглядит тонкий французский обед.

Либо: сижу я, Полуэктов, в венецианской кафешке с Рудиком Нуриевым, а мимо проходит Марго Фонтейн. Ну, Рудик подзывает эту чику, знакомит меня с ней. Сидим, потягиваем пино 1967 года, атмосфера непринуждённая. Марго держится, как свой парень. Ну, и я не отстаю, что делать, если там ломаться не принято.

«Марго, – спрашиваю, – это у всех балерин от ног так воняет?» А она, расхохотавшись, отвечает, что это не от ног, это она поела фондю.

И, во время посиделок на кухне у соседа Полуэктова по дому, хриплоголосого барда, подобных историй (не только Полуэктовым, но и другими) рассказывалось немало.

Они разлетались по уже подумывающей о самоубийстве стране, в немалой степени способствуя популярности рассказчиков, главным образом, среди тех, кого не угораздило окончить больше десяти классов.

Поговаривали, что нередко присутствовавший на этих знаменитых посиделках певец Эдем Неповторов ревновал Полуэктова к его зарубежным успехам.

И однажды, не выдержав, да ещё и желая произвести впечатление на одну из тех шоколадниц, что перманентно сидели на коленях у барда, выдал, слегка зардевшись, свою историю.

Историю о том, как, случайно встретившись в Гамбурге с покоцанным каким-то хулиганьём Ленноном, ну, в общем, дал, вернее, не дал ему закурить.

После ухода гостей хозяин кухни, который был и сам не прочь прилгнуть слегка – просто от полноты натуры, ронял, потягиваясь: «Всё брехня». И вроде бы попадал в точку.

Но мы, кажется, о Полуэктове. Он успел снять четыре фильма, в которых не то чтобы проник в бездны. Но весьма разнообразно и увлекательно показал то, как пятьдесят актёров и шестьдесят актрис могут проводить время в декорациях помещичьей усадьбы.

Помните? В просторной гостиной кто играет в лото, кто раскладывает пасьянсы. Некоторые пытаются согнуть кочергу. Другие петь.

Непременный белокурый малыш, сидя на полу, режет ножницами тапок, посреди жаркой дискуссии о непротивлении злу свалившийся с ноги дедушки, уснувшего в кресле.

Главный герой и его антагонист, незаметно для других, по очереди выходя на веранду, молча и бешено тискают там горничную, овдовевшую, но пылкую генеральшу, её мечтающую о сцене дочь, кого-то ещё.

Затем вечереет. Начинается дождь. Вокруг господского дома, в соломенном канотье, летнем пиджаке с карманами, полными переспелой малины, слоняется промокший насквозь непременный неоднозначный персонаж в исполнении актёра Стеблова. Киногенично заглядывает в окна.

В каретном сарае собирается повеситься кучер. В саду бренчит под струями дождя механическое пианино. И слышно, как, далеко, на старом кладбище, стучат топором по могиле.

Четыре стоящих фильма – немало, у большинства мастеров киноэкрана нет и того.

И вдруг бессилие. Которое невозможно принять. С которым надо жить. Ну, поступи сторожем в церковь. Топи, задумчиво глядя на огонь, печь в привратницкой. По ночам обходи храм дозором, освещая себе дорогу спичками. Терпи-и.

Он успел снять четыре ладненьких фильма и выдохся, когда никто не ожидал, на пятом. А дальше так и пошло. Непрерывность усилий. Она приносит плоды.

Например, мы холим и лелеем связи, вместо того, чтоб надраивать свою совесть напильником.

Например, мы заводим знакомства непременно с кем-нибудь вроде Фрэнсисов Фордов, Спилбергов, вице-президентов.

И вроде бы ничего плохого в подобных знакомствах нет.

За исключением того, что они приводят к странному обезвоживанию организма.

И в вашем актёрском подвижном лице появляется нечто искательное, подлое, зависимое.

Потеют (это вовсе не мешает обезвоживанию) ладошки.

Становятся мокрыми и почему-то начинают за версту пахнуть гороховым супом (хотя вы горохового супа в рот не берёте!) ваши знаменитые усы.

А что происходит с вашей геттингенской душой! Она, кажется, больше не принимает отечественных похвал. Ей, кажется, хочется зарубежных. Да таких, чтоб не надёванных ни разу, с иголочки.

Например, англосаксонских. Или хотя бы итало-французских. Однако судьба – какое нахальство – всё время подсовывает вам подержанные восторги румын.

Сказать ли? Всё больше вы начинаете жалеть о том, что родились Полуэктовым, а не Фрэнсисом Фордом, Спилбергом или этим филинюгой-янки, перед вашим носом стибрившим со стола жюри на фестивале в Каннах золотую пальмовую ветвь.

Да, ветвь улетит за солёную лужицу, сунутая под мышку автором прикольного фильма, в котором прикольные киноамериканцы, с разглаженными на колене гримёра морщинами, прикольно нарушают правила эксплуатации жизни.

Но поздравлять Канны с подобным победителем, наверное, не стоило бы. Кажется, намечался поворот от исследований средствами кинематографа этой, как её, человеческой души, в сторону чего-то более прогрессивного, вроде катаний на карусели.

Полуэктов, Полуэктов, вы начинаете подолгу смотреть в зеркало и вместо себя видеть в нём отражение глиняного кота.

В самом деле, вы не что иное, как глиняный кот-копилка, откуда давно вытрясли всю наполнявшую вас мелочь.

И теперь там, в темноте внутри вас, ничего, кроме доходяги-паучка, раскинувшего свою бесплодную сеть, способную уловить разве лишь эфемерный прямоугольничек света из щели, куда никто никогда больше не бросит пятак с изображениями серпа и молота.

Ладно, пусть каннское жюри разглядело в вашей представленной им картинке признаки перелицовки одной из кинолент кого-то вроде Бертолуччи. Причём перелицовки, сделанной, вот чёрт, опять вспотевшими ручками, не то чтобы ладно. Плевать! Связи мои, связи! Запрягай! Поехали!

Р-раз, и Полуэктов в стране Жёлтого Дьявола, да, идёт в смокинге между зрительских кресел по проходу, застеленному красным дамастом. Взбегает на сцену. Нет, не надо! Получает свои тридцать… Пардон, пардон, разумеется, золотую статуэтку.

Что это? Не видите – Оскар с оттенком сомнительности. Иначе, Полуэктов, нельзя. Святая, знаешь ли, тема, опачканная прикосновениями болвана. Правильное, видишь ли, киноблюдо, вовремя поданное к столу.

Итак, переход из амплуа «вечный барчук» в «чего изволите, мистер Смит», как всегда у Полуэктова, не без некоторого блеска, свершился.

Впрочем, мы забежали далеко вперёд, вошли в раж, извините. Вернёмся к сиреням. Да, посидели, болтая, Полуэктов, аптека, улица, фонарь…

Затем я проводил двух совершенно очаровательных девчонок до остановки и обратно шагал уже при фонарях, и город наполнялся тёплыми смуглыми сумерками, и вечер словно кренился, и я неумолимо соскальзывал с него, и никак не мог, как бы мне этого ни хотелось, в нём задержаться.

Задержаться в нём мне было нельзя.

О, вечер, в котором мне хотелось задержаться!

 

 

 

Конец

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» декабре 2024 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: