Вторсырьё

Сижу как-то в буфете старого Дома актёров, ещё до пожара. Подсаживается ко мне странный человек: маленький, волосы до плеч, борода чуть ли не до пояса, суетная головка – всё время как будто старается вырваться из воротника рубашки. Представляется: Владимир Климов. Я, говорит, вас знаю: вы Наум Брод, замечательный драматург. Я спросил: вы что, видели спектакль? Нет. Читали мои пьесы? Нет. А откуда же тогда «замечательный»? О вас так говорил Марк Розовский, а я ему доверяю. (Забегая вперёд: после этого уже было раз двадцать, когда уже он представлял меня кому-то: «замечательный драматург», так и не прочитав ни одной пьесы, не посмотрев ни одного спектакля). А я, говорит, пишу стихи, сюрреалистические. Хотите почитать? Начало восьмидесятых, разгул Андроповского мракобесия: не работаешь – за сто первый километр; днём застают в бане или в кинотеатре – метла в руки, пятнадцать суток. А тут передо мной не только бездельник, а ещё и пишет сюрреалистические стихи. Налицо двойное преступление перед высокой моралью нашего общества, сто первый километр – самое щадящее наказание. Хотя бы привёл в порядок внешний вид, чтобы не бросаться так в глаза. Сам видел: прохожие оборачивались. Нет, ничего: и волосы не состриг, и бороду не брил, и работать не стал.

Но это я забежал вперёд.

Володя говорит: «У меня есть такая тетрадка, в ней я собираю какие-то пожелания мне, высказывания известных людей. Что-то вроде Чуковской «Чукокаллы». Но свою я ещё не назвал, хотя набралось порядочно.

И кладёт передо мной гроссбух, действительно со многими записями, рисунками. Я, говорит, схожу в туалет, а вы пока что-нибудь мне напишите. Заодно можете почитать мои стихи, это свежие. Рядом с гроссбухом ложатся несколько листков с напечатанными на машинке стихами.

Я прочитал. Ничего не понял. Но к его возвращению из туалета успел сочинить следующее (в эпиграфе – строчки из его стихов):

Тиха стихов стихия

            «летний вечер октября»
            «лес разбуженннннннннейший»
            «в темноте по локоть»
            «воробей сюрюкал»
            И др.
 
Зазвенел будильник звоном.
Я, разбуженнннннннейший оным,
злость изливши на него,
подскочил, по локоть сонный,
заглянул в сои кальсоны…
Что такое? Ни-че-го!
Я туда, сюда – не вижу.
Был же, помню. Был же, был же!
Воробей в окне сюрюкал,
будто знал, где эта штука,
но молчал, глаза осклабив
и ехидно клюв скосив.
Я едва, с собою сладив,
воробья тогда спросил:
«Где, скажи ответом чётким?
И вообще – какого чёрта
ты сюрюкаешь с утра?
Ведь ещё вчера, вчера
было, вроде, всё в порядке:
сверху небо, снизу грядки,
след чернил из-под пера.
И, как водится в природе,
всё в кальсонах было, вроде,
хоть и есть на них дыра.
«Как же буду жить теперь я?»
– закричал я втихаря.
Воробей вдруг вперил перья
в стол, где я творю творя.
И увидел я немея
то, что я с утра искал:
он сидел… стоял, вернее,
за машинкой. И писал.
Стук да стук… А я не слышал
от волненья ничего.
Я подкрался… Что же вышло,
из-под… из-под моего?
Гениально!
Я поэтам
Посоветовал бы всем:
взять на пробу опыт этот –
как писать стихи и чем.