Страна вечной осени

Эта повесть написана в 2000-м году и больше десятка лет пролежала «в столе». В ту пору я, начинающий литератор, пытался её опубликовать, но в трёх московских «толстых журналах», куда я с рукописью обращался, получил отклонение. Запомнился разговор с редактором отдела прозы одного из журналов. Он, морщась, сказал, что поднятая в повести тема сегодня неактуальна. Человек в тисках государства, бездушность тоталитарной машины – всё это уже было описано, развенчано, обнародовано, и современному читателю набило оскомину. Я не спорил. Действительно, к тому году, когда я эту повесть писал, говорить о тоталитаризме стало не модным, едва ли не дурным вкусом. Так и ушёл. И только в душе осталась заноза непонимания: ведь события моей повести случились не в «тридцать седьмом» и не в «пятьдесят третьем» – а в либеральном «двухтысячном».

Прошли годы, и я вернулся к похороненной рукописи. Чем-то она изнутри продолжала меня держать. С ней, между прочим, случилась вторичная неприятность: она исчезла из моего компьютера, и как я ни шарил по «папкам» – той повести, увы, след простыл. Неудивительно: с того времени сменилось несколько поколений компьютеров, и у меня, соответственно, – несколько печатных машинок. Я уж с ней распрощался в сердце своём, когда рукопись вдруг обнаружилась на одной из пыльных дискет, почему-то избежавших мусоропровода. Однако дискета никак не желала являть текст. Ни на одном из моих актуальных персональных электронных устройств. И даже «админ» из отдела «ай-ти» в учреждении, где я работаю, задействовав все ресурсы, не смог одолеть высокотехнологический тлен. В конце концов, за миг до того, как я утратил надежду, дискета открылась на домашнем компьютере моего сына. Это мистическое практически чудо утвердило меня в убеждении, что повесть непременно должна быть реанимирована.

Я сел повесть читать. Первое впечатление оказалось трезвящим: текст начинающего литератора был стилистически дурно написан. Я заочно поблагодарил всех тех циничных редакторов, которые в своё время отказались это публиковать. Одновременно я осознал банальную истину литераторства: отклонение ранних опытов, в конечном счёте, идёт на пользу произведению. Если произведение стоит того, автор когда-нибудь его доработает. Если нет, значит, не стоит. Я сел редактировать.

Сейчас для меня очевидно, что эта повесть относится к прошлому веку. И стилистически, и тематически, и главным образом, бытийной основой она остаётся там – на излёте эпохи. Дело не в моде, навесившей на двадцатый век ярлык тоталитаризма. Дело в вечной драме человеческой жизни, которая в двадцатом веке была предметом серьёзного рассмотрения, и из этой серьёзности родились лучшие произведения, в том числе, и литературы – а к двадцать первому веку драму жизни стало модным маскировать, карнавально замещая развлекательными эрзацами. Однако драма жизни никуда не исчезла. Исчезнуть она не могла. Она остаётся глубинной болью существования. Как всегда остаётся и гнёт государства, независимо от объявленной моды, играя фоновую, но для души человека – не главную роль.

Моя повесть – о провинциальном городе моей родины. О простых людях, которые жили и продолжают там жить. Впрочем, что значит – там? Сегодня, здесь и сейчас, озираясь вокруг, я всё более сомневаюсь, что есть место и время, исчерпывающие поднятую в повести проблематику. Я рассказываю о людях терпеливых и мужественных, угодивших под гнёт мучительных жизненных обстоятельств. Ну а актуальна данная повесть или не актуальна – судить Вам, мой нынешний современный читатель.

Игорь Белисов