Лика

 

 

 

«Но тут он, повернувшись к публике, вдруг увидел на передней скамейке деревянного мальчишку со ртом до ушей, с длинным носом, в колпачке с кисточкой... – Глядите, это Буратино! – закричал Арлекин, указывая на него пальцем. – Живой Буратино! – завопил Пьеро, взмахивая длинными рукавами.

Из-за картонных деревьев выскочило множество кукол – девочки в чёрных масках, страшные бородачи в колпаках, мохнатые собаки с пуговицами вместо глаз, горбуны с носами, похожими на огурец... Все они подбежали к свечам, стоявшим вдоль рампы, и, вглядываясь, затараторили:

– Это Буратино! Живой Буратино! К нам, к нам, весёлый плутишка Буратино!»

(«Золотой Ключик». Детгиз, 1969).

 

1.

Если начать с конца, то был полёт в зияющую ночь – дальний свет и неосвещённая улица, и твои косточки сквозь мягкий нейлон, и этот двойной крючок, который всё не расстёгивался, а у таксиста по радио почему-то то же самое техно играло, что и полчаса назад в «Хамелеоне». Дым стоял столбом, в зарешеченных стаканах корчились какие-то крашеные серебряною краской латиносы, а когда я увидел тебя, ты ещё целовалась с Юлькой, хотя это потом я узнал, что она Юлька, Жоли, как ты её ещё звала, я подошёл и ещё помню, там все бутылки прямо на пол бросали, и я споткнулся о бутылку, я узнал твой профиль, потому что это всегда была ты, в последний раз – в зале у Дюбуа, это который горбун, где он ещё вышел, хромая, на сцену в костюме насекомого, в золочёной жучиной маске с витыми сдвоенными усами, и как они подрагивали, когда он исполнял балетные па, и клавесин, и тёмные лабиринты травы, и как мы упали на траву, и эта шнуровка, которая всё никак не развязывалась, и парик твой синий, и как дым плыл и стелился по полу, синтетический, но ты всегда оборачивалась то гофмановской куклой Олимпией, то фанерной статисткой в девятнадцатом ряду, то ещё какой-нибудь венецианской шелухой. Тут я сбился с ритма, потому что грудная клетка срезонировала – я вдохнул земной синтетический воздух и спросил: помнишь, как у Дюбуа… И лабиринты ещё?.. Вот тогда ты оборотилась ко мне, стробоскоп раздробил поворот головы на звенья статичных кадров, а лицо твоё в дымной темноте было всё белое и матовое как мрамор, и глазищи совсем чёрные – зрачки расширены. Это потом я узнал, что у тебя они синие, и есть ещё зелёные, и рубиновые даже – каждому парику по паре глаз.

И я впервые услышал твой голос – как котёнок плачет, или как надтреснутый колокольчик, или нет – когда железным ковшиком с водой задеваешь о край чана и звук – неверный, плывущий, ты сказала: небо. Видишь – небо, белое. Красивое небо, белое, видишь?..

А Жоли свесилась из твоих рук набок, как мокрый рыжий воробей, и коготками скребла по алюминиевой лавке.

 

2.

С утра смотрелась в зеркало,

В коробочке белые шарики гремели прикольно –

Это пудра такая,

Днём по галереям ходила,

Где светлая матовая бумага, японские тени, сухая ваниль,

Вечером купила красную сумку,

Долго стояла в пробке на Рублёвском шоссе, курила,

Но после кольца было лучше, ехала долго, свернула на Рузу,

Мишка, привязанный к зеркалу, качался туда и сюда,

Забавно, как быстро темнеет,

Второй поворот, уже ложится туман,

На обочине встала, вышла,

Вот блин – чулок зацепился за ветку,

Было сыро и пахло землёй, листьями,

Между деревьев – просвет, вышла,

Легла посредине поляны

И всё слушала, слушала,

Как растут подземные ножи.

 

3.

Иногда ты их видишь, а они тебя нет. Иногда, садясь в такси и опуская козырёк, чтоб солнце не слепило, замечаешь, что во-о-он у того дальнего мужика справа, который с пакетом идёт, лица-то и нет, какой-то кусок мыла без носа, и глаз вместо лица, и тут же понимаешь, что ой, нет, это его так осветило. Иногда во всей этой дешёвой мишуре, путанице из картона, проволоки и восковых цветов на секунду открывается чёрный изъян – но её достаточно, чтобы увидеть, до того ещё увидеть, как подсунут очередную фальшивку-утешенье – просто так упала тень, просто ветер прошёл по ветвям, просто птица крикнула. Это называется – «показалось». Лика её звали, это довольно редкое имя, Лика. Щас мы тибя, маладой чилавек, быстро, раз-раз, и будет всё как в ателье, – говорил дядя Коля, – ты только не дёргайся и лежи спокойно. И смотри язык не прикуси, на вот, пожуй. С этими словами он сунул мне в рот мягкую пластиковую – кажется, крышка это была, я её потом нашёл, белую и расплющенную, в кармане рубашки, сестра встала рядом, и от неё пахло спиртом, это я помню, именно спиртом, а не перегаром, и она, и хирург были уже изрядно пьяны, когда срочным звонком их вызвали заштопывать меня заново. Так ночью набредаешь на двор, заваленный сломанными механическими собаками – чтобы днём не найти ни того двора, ни той улицы, просто ты случайно увидел то, что человек видеть не должен, просто показалось. А однажды оно из зеркала показалось, тогда я впервые увидел Лику настоящую, не ту мягкую пластиковую куклу-закати-глазки с десятком откидных черепных коробочек-причёсок, а настоящую, она примеряла новые глаза у маленького круглого зеркала, едва повёрнутого в мою сторону, а я, должно быть, вошёл неслышно, и за секунду до того, как она дёрнулась и звякнул пинцет в эмалированной плошке («Ой, это ты»), увидел, ЧТО было в зеркале – чей-то длинный косой клюв, но не костяной птичий, а розоватый, блестящий, с мелкими порами. Новокаин? Какой ещё новокаин, там три стежка всего, – услышал я из-за двери, но тут мир торопливо приладил отъехавшую дверь на место. Сестра взяла меня за руку – руки у неё были тёплые, с коготками, и я не понял сначала, зачем это она, я пока ничего не делаю, сказал дядя Коля (звяк, звяк), а у тебя есть девушка, есть, да, а как её зовут? Лика, – хотел ответить я, но тут тряхнуло машину и, зажмурившись от солнца, я увидел на багровом фоне белый расплавленный зигзаг, тектонический контур, крышка была мягкая, но твёрдая и никак никак никак не перекусывалась, ш-ш-ш, дыши глубже, всё хорошо, дыши глубже, это просто зеркало такое было – выгнутое, косметическое.

 

4

Казанова Феллини

Продувает насквозь.

Лицо на мне – носатое, белое. Впрочем,

Я могу быть и негром,

Музыкантом, премьер-министром,

Поваром с Крита, каспийским драконом,

Мальчиком в белой шапке, дворником двухголовым – синим, светящимся.

Могу быть фарфоровой куклой, закутанной в чёрный плащ,

Головой альбигойца, рукой на воде или зябликом в шляпе, гранатовым сфинксом,

Акварельным датским Сизифом –

Уничтожьте меня,

Растащите на части, сотрите,

Всё, что было, всегда и везде, завершалось –

Крашеною скорлупой, позолоченным ветхим фасадом,

Сломанной тонкой пружиной, нарисованными глазами.

Это всегда была ты.

Только ты.