Из глубины

 

 

 

 

Лай

 

Может, это мне приснилось? Зима. Собаки. Чёрное на белом снегу.

Да нет, всё было, было со мной, давно, в армии.

Всё случилось после того, как меня высадили с грузовика посреди степи.

Что-то я должен был сделать… Ну да, отвезти конверт. Был такой серый большой конверт – кажется, даже с сургучной печатью, – который надо было отдать командиру Второго дивизиона, того, что стоял на сопках, посреди степи, километрах в двадцати от Первого. Это был попутный грузовик, он вёз караульных. «Здесь по степи прямо-прямо, вот между этих двух сопок, потом увидишь вон там справа – во-о-он там он и есть, Второй дивизион. Тут недалеко, ничего, пробежишься– согреешься» (или что-то вроде того); я перевалился через борт грузовика и спрыгнул вниз. А конверт я положил за пазуху, под шинель, – нижний его край упирался в ремень, и конверт держался. К тому же бумага греет.

Машины уже не было, и я стоял один посреди белой степи. Дело было, кажется, в ноябре, ну да, в ноябре, темнело рано. Я пошёл в том направлении, что указал мне (кто? не помню уже, всё стёрлось) – только помню, что было холодно. Была белая степь, тонкий хрустящий снег, наст, кое-где из снега торчали чёрные прутья, мёртвая трава. Никаких сопок – справа или слева – я различить не мог, до горизонта всё было белым, и горизонт сливался с небом. Но я шёл, быстрым шагом – чтобы согреться, – потому что было холодно, холодно. Из звуков был только шум ветра и мои шаги – хрум-хрум-хрум – по насту. Я не помню, сколько я шёл. Полчаса, час? Часов у меня не было, вернее, были старые, но деды отобрали.

Наконец я увидел – не впереди, а где-то сбоку, справа, за сопкой – будто тёмную кромку.

Наверное, забрал в сторону, подумал я, потому что это мог быть только Второй дивизион. Вот он, ура, наконец-то. И я повернул туда, пошёл к этим… строениям. Строениям, да – это явно были то ли склады, то ли бараки. Низкие тёмные дома. Или не дома. Потому что у домов должны быть окна, а тут окон не было. И не было никаких следов жизни – ни звука, ни огонька. Кажется, это склад, подумал я. Ну да, склад. Склад дивизиона. Странно, что нет ни ворот, ни колючей проволоки. Прямо посреди степи – склад.

Соображал я медленно – недоедание и недосыпание сказывались, к тому же холод мешал думать. Всё, сейчас меня встретят люди, караул, ещё кто-нибудь, отведут туда, где тепло, и я отдам письмо. Так я думал, когда шёл по улице. Или как это назвать… Ну да, по улице. Эти бараки – или склады – образовывали улицы, вбок от них отходили переулки, только не было нигде ни табличек, ни указателей – тёмные деревянные глухие стены. И окон не было – все дома, наверное, выходили окнами внутрь, во дворы, что ли, а на улицу смотрели только запертые двери. Низкие квадратные двери, железные двери, высокие, в человеческий рост двери, просмолённые деревянные двери – двери не то ворота, – и все они были заперты, все до одной.

Замки, засовы, задвижки, цепи все были старые, ржавые. Многие замки были закрашены, причём закрашены давно, вместе с дверями и с петлями – они были все в наплывах многолетней краски не то дёгтя. Эти двери никто не открывал, вдруг подумал я. Так я шёл долго, улица всё не кончалась, и я свернул влево, на другую улицу. Точно такую же. Темнело. Я слышал только хрум-хрум-хрум моих шагов, под ногами был выровненный ветром наст – ни тропинки, ни следов.

Потом я опять свернул. Опять глухие стены, запертые ворота. Я остановился…

Это не Второй дивизион, подумал я. И это не склад. Это чёрт знает что такое, но это не Второй дивизион.

И тут…

Тут я услышал, как залаяла собака. Где-то далеко, в глубине дворов. Как-то не так… Лаяла она как-то не так, неестественно. Лай повторялся, как заезженная пластинка, через равные интервалы: «Р-рафф, р-рафф, р-рафф…», «Р-рафф р-рафф р-рафф»... Я пошёл быстрее. За первой залаяла вторая собака – тоже где-то далеко, во дворах. К ним присоединилась третья – она была ближе. Потом ещё одна… И ещё. Ближе и ближе. Я шёл, шёл быстрым шагом, потом – уже бежал вдоль тёмных домов, а лай всё нарастал. Я бежал, а лай катился за мной, переходил в многоголосый, гремящий механический хор. «Уходи, уходи, уходи, – крутилось у меня в голове – чья-то чужая мысль это была, не моя, – уходи, тебя тут сожрут». И уже не помню как, после очередного поворота передо мной вдруг открылась белая степь, тёмное небо – я вырвался.

Потом я бежал уже по степи, долго, пока лай не смолк вдали.

Вот.

Я опять был один среди степи, будто ничего и не произошло. Только темно уже было. Но я увидел, что стою на колее, на укатанной колее, это была автодорога, «зимник». По ней я и пошёл… Главное, думал я, не потерять колею, когда будет совсем темно. Потом был свет фар – меня чуть не сбила машина. Это был «Урал» со Второго дивизиона, который отправили за мной.

Никто в машине не знал ни о каком складе, или городе, или деревне посреди степи. Включая водителя, мужика из местных. «До первого дивизиона километров двадцать по зимнику. И всё. Дальше – пустая степь до самой Беи».

Так что я никому потом и не рассказывал.

Только не зимой, нет, не надо, только не зимой.

Зима – это собаки.

 

 

 

Чёрное море

 

1.

Колыбельная.

Есть вода, куда уходят обросшие чугунные цепи.

Есть вода у стенки, уходящей вверх, вода, которая держит проволокой, вода с ряской, просвечивающей на солнце.

Есть деревянная тяжёлая вода, вода, как доска с занозами.

Есть вода с клювом.

Есть вода, как зазубренный край ржавого железа, которая тебя пополам, когда смотришь в чан.

Есть вода долгого скрежета, пустая чугунная вода.

Есть вода со спиной.

Есть тёмная вода, вода шинного завода, вода, хлюпающая резиновым ртом.

Есть вода, скалящая зубы.

Есть тягучая вода, вязкая вода, вода, как деготь против груди переходящего вброд.

Есть железная вода, вода как шатающаяся цилиндрическая линза, вода плывущая, неверная.

Есть вода, куда спускаются, переплетаясь, чёрные корни.

 

2.

…на Костяную речку надо идти летом, когда сходит лёд. Тогда там можно плыть на лодке. Она сама неглубокая, речка эта, но берега высокие с обеих сторон, как обрыв. И в берегах разная глина слоями лежит – белая глина, чёрная глина, красная глина. Тихо там, звуков не слышно, глина всё глушит. Вода там тоже белая, как глина. Костяная речка! Потому что там места такие есть, ткнул в берег палкой – а оттуда так кости и посыпались. Там раньше золото находили, золотые зубы, украшения, но теперь таких мест не осталось, всё выбрали.

Как там столько людей оказалось, никто не знает. Старый Олгой нам рассказывал, что давным-давно, когда тут была Большая Вода, они летели по небу, а потом упали. Но это он придумал. Как так может быть – летели по небу, а потом упали! Это сказка. Наверное, они туда сами пришли и там умерли. Или их убили.

 

3.

…это всё от усталости, срыв этот. За год накопилось, и ещё перелёт. Но к вечеру всё пришло в норму, и мы так хорошо посидели на веранде, под навесом из тростника, с кофе. Мой эспрессо и его американский, с молоком... издевательство над кофе, как такое можно пить, не представляю.

На скатерть мы наставили свечей и зажгли их, такие классные, в тяжёлых стеклянных шарах-подсвечниках, чтобы не задуло и ветром не снесло. Сидели, смотрели на закат... Вернее – на послезакатное небо. Отель прямо на скале, над морем, и вот мы сидим, говорим ни о чём, а ветер с моря дует. Тёплый.

Там же я и кольца нам купила. В бутике, что был при гостинице, была распродажа, конец сезона...

Вернее, то, что они называют распродажей – безумную совершенно цену снижают вдвое, так что она остаётся просто высокой, но всё же, всё же... Я давно искала такие – матовые тусклые. Из платины. Такие тяжёлые-тяжёлые. Я ведь своё обручальное сняла сразу после и с тех пор не надевала... Я его даже уронила тогда, в церкви. Так получилось неловко, никому не говорю.

Почему-то не люблю золота – ни белого, ни жёлтого. Вот платину я бы носила, но у нас ведь никогда не купишь ничего хорошего из платины. Захотят, как обычно, «сделать красиво», и только испортят. Камнями, вставками какими-нибудь.

 

4.

…потом их ещё долго видно было. Как в отлив волна пойдёт, так видно, что они там стоят привязанные. Волосы по воде полощутся. А что их прямо с причала кидали, это неправда. Было так: их сначала всех посадили на баржу, потом баржа отошла в бухту, и их оттуда сразу и покидали. С правого борта. Баржа широкая, как раз на нужную глубину хватило, а то там всего два метра у стенки. А как отойти – так уже все пять будут, как раз. Руки и ноги им проволокой скрутили. И груз вниз, в ноги, значит. Верёвки не было, а проволока была. Во как. Там рядом были склады, сараи заводские старые, ещё с Крымской войны, и там работали по железу. И много всяких осталось деталей, заготовок. Колёса вот валялись, для вагонеток. Колосники. Вот их и привязывали.

И что водолазы сходили с ума, тоже неправда. Никто там с ума не сходил. Что не хотели снова спускаться – это да. Василия подняли, а он белый весь, говорит, я не пойду больше. Я, говорит, спустился, а они там все стоят, как лес. Со всех сторон стоят, покачиваются на проволоке своей, все распухшие, растопыренные. А лица рыбы объели. А Василия, его так просто не испугаешь, он был на транспорте «Трувор», во как.

Потом ещё с ним было… Как напьётся, так и начинается. Всё себя спрятать просил или закопать. Они, говорит, ходят, калиткой скрипят. Стучатся под окном.

 

5.

…она выбирает безошибочно: всё самое дорогое и самое невзрачное. У неё хороший вкус, тут уж ничего не скажешь. А кофе с молоком, говорит – это извращение, всё равно что это твоё молоко с глиной. Это она про книжку – я взял с собой в отпуск книжку Алданова, про Девятое термидора, и там Марат пил это самое молоко с глиной.

То есть Марат был уже мёртвый к тому времени, его зарезали. И вот главный герой, он едет в карете и чувствует, что заболевает. И тут вдруг на карету вскакивает Марат мёртвый, стучится в окно. Просит горячего молока с глиной. Я только в отпуске книжки и читаю, беру в отпуск и читаю.

И вот я в номере, в первую ночь, слышу – он в окно стучит, Марат. Молока просит. Я так и сел в кровати.

Всё потому, что мы окно открыть забыли, а кондей не работал – духота. Я встал, отодвинул окно, там такое здоровенное окно в полстены, и за окном море. Море шумит. Окно открыто, и так темно там, хорошо. Ни огонька.

 

6.

Андрюша всё не пишет. Мог бы хотя бы строчку написать – сложно ему, что ли, написать пару строк. Но он остался. Нашёл себе там какую-то… Я его пыталась уговорить, а он ни в какую – говорит, я верю Фрунзе, он ведь военный, и он всем гарантирует жизнь и свободу. И полгода уже не пишет. Неужели так сложно…

К чему я никак не могу привыкнуть тут в Стамбуле – это как они мусор выбрасывают. Прямо из окон. От окон вдоль стен идут длинные трубы, сделанные как из больших черепичных горшков, один в другом, один в другом. И в них всё льют – весь мусор, нечистоты, всё вниз. Хорошо хоть прямо не из окон на голову...

Зато тут кошек много. Мне в последнее время трудно стало ходить, даже с палочкой, но я их всегда выхожу покормить.

Недавно тут резали баранов, прямо на улице, и кровь по улицам текла ручейками. И кошки ходили сытые, пьяные от крови. Бродят, шатаются. Кисы мои хорошие. Фрунзе ведь военный, да?

 

7.

…это я первый волосы увидел, пряди волос, и они лежали на воде. Я закричал «Хорхой, Хорхой!», и приплыл Хорхой на лодке. Мы стали шестами в берег тыкать – так кости и посыпались. Там было много костей и черепа. Череп в воде когда, он лёгкий, а вынимаешь – тяжёлый.

Мы искали золотые зубы, чтобы выломать, но там не было золотых зубов. Обычные зубы. Я череп бросил, о камень расколол, а там внутри белая глина.

И тут я смотрю – блестит что-то. Смотрю – кольцо. Но не золотое. Железное маленькое кольцо.

Только какое-то очень тяжёлое. Я попробовал его надеть, а оно мне даже на палец не налезало.

Все начали смеяться: нашёл кольцо железное, а оно ему даже на палец не лезет.

И тут я его уронил, и оно потерялось, ушло обратно в глину.

 

 

 

Волк и семеро

 

Первый

…придёт серенький волчок. И укусит за бочок. Волчок из мультика видел Серого, и его всего съела соль. Нашли сначала ранец, он был сделан из заменителя. А рядом лежал Серый. Вернее, там как бы место было пустое, продавленное, где он лежал, то есть видно, как он лежал, где голова была, где что. Съело его полностью, даже костей не осталось. Там были только нитки как спутанная сетка, синтетика от пальто. Пуговицы там… Ну и ботинки. Да, ботинки полностью остались.

 

Второй

…мне тогда – давно, в другой жизни, ещё до призыва – казалось странным, что Шаламов так сфальшивил. Это ж надо – «cлёзы-жемчуга», это у него-то, с его конкретикой и «новой прозой», где камень означает камень, а вышка – вышку. Я тогда и не знал, что застывшие на морозе слёзы до отвращения напоминают жемчуг.

Потом мне стало сниться, что мне холодно, но с меня течёт – как с сосульки течёт вода, замерзая по пути, – и вот уже всё моё лицо сползло, стало похоже на ледяного стеклянного спрута. Я вытер лицо – и снял с него кожу вместе с губами.

 

Третий

Гагагага га га га Га гаг гага

Гагагагагага Га Га Гага Гагага Га

Агагага ГаГаГА гагагагаГА

Гагагагага Гага Гагага

Гага Га

 

Четвёртый

…проснулся оттого, что мне вдруг стало холодно. В номере открыты окна – кондиционер не работал, мы спали с открытыми окнами при ночной тридцатиградусной влажной жаре, влажной настолько, что обложка на моём паспорте свернулась в трубочку. Тёмные листья пальм за окном были неподвижны. Ни ветерка. Но меня всего трясло от холода, холод пробирал меня до костей.

Она сидела на краю кровати, я видел её даже не вполоборота, а со спины, нечётко, в свете луны, но это была она. Лицо было смазанным каким-то, нечётким. Я ведь и видел её в последний раз ещё тогда, на вокзале, а фотографии все сжёг. Мы проговорили всю ночь, и к утру я не мог вспомнить, о чём. Обычно такое забывается через несколько часов, но этот сон преследовал меня весь день, и я всё никак не мог отвязаться, не мог понять, зачем она приходила, что хотела сказать. Но потом понял.

Ещё до того понял, как мне позвонили.

 

Пятый

Колю этого я видел и раньше, до побега ещёё. Он был, как тогда говорили, чухан, фитиль, то есть доходяга, и весь синий. Били и гоняли его постоянно. Не только деды и черепа, но и свои же фитили гоняли. Он иногда приходил ко мне спасаться, потому что я, хоть и был тогда черепом, но никого не бил. Кайфа просто я не получал от этого, как другие. Меня на время вызвали с дивизиона в часть, в город, где я рисовал стенды и плакаты, про всякие спутники и прочую нанохерню, а жил я в мастерской, в художке. Так что он всегда мог сказать, что вот, злой череп его припахал – заставил, например, таскать банки с краской. Я не заставлял его ничего делать и не гнал, он просто сидел в углу на табуретке, грелся. Часами мог сидеть. И всё выкалывал что-то у себя на руках машинкой. Машинка – это обычная игла, обмотанная ниткой почти до кончика, её в чернила макают и колют прямо по коже. Умом он тронулся уже тогда, у него все руки были в непонятных узорах.

А тут будит он меня в три утра, в наряд, вернее, это не он меня будит, а я просыпаюсь, оттого что он тянет, тащит с меня сапоги. Сапоги тащит, а сам весь синий. Коля, говорю. Куда, говорю, сапоги тащишь? Сапоги куда тащишь с меня?!

 

Шестой

…песенку, которую я так боялся в детстве, пели хором на Рождество, тоненькими голосами, под скрипочку и клавесин: «Потолок ледяной, дверь скрипучая…». Я помню – была комната с низким-низким потолком, вернее, это была не комната, это была изба, дремучая, покосившаяся вся – «за шершавой стеной – тьма колючая». И так я раньше чувствовал всё это – поверхностью кожи, кончиками нервов – и шершавую стену, и колючую тьму. А потолок завалился на одну сторону, низкий, и чёрные балки висят – «Как войдёшь на порог – всюду кости», – потолку мешает упасть только старый, завалившийся на бок, со сломанной ногою клавесин. Я знаю почему-то, что в комнате никто и никогда не жил. Что в заросший пруд рядом кидали мебель, что и вот Игнат как-то рассказывал (это уже не мой голос) – скотину, говорит, пригонишь на водопой, а копыта скользят, потому что там всё зеркала, зеркала. Тут со скрипом открывается дверь – «Олег, ты тут?» – это они меня, это ищут меня, но ещё раньше, чем я слышу: «Нет, нету здесь его», – я понимаю, что меня тоже нет в этой комнате, что я не существую.

 

Седьмой

..упал ничком в рыхлый снег, пытаясь найти буханку, шарил в снегу руками. От ударов я уже не уворачивался, да и били меня не очень больно, они же были все в валенках, и вот наконец я нащупал буханку, схватил его и стал грызть. Но передние зубы шатались, и верхние и нижние, и я засовывал его в угол рта, чтобы его боковыми зубами, клыками, которые ещё стояли твёрдо, но буханка была как мёрзлый деревянный кирпич, он крошился, скользил, но не поддавался.

 

 

*   *   *

 

Это был первый дом, который мы встретили на всём пути до Луги, вернее, покосившаяся такая изба, рядом с лесом, заколоченная давно. Мы вылезли из вездехода, продрались через заросли мёрзлого сухостоя к избе, дверь была как будто приоткрыта. Кандид сказал только: «тс-с-с», – и поднял вверх палец в перчатке, другой рукой он осторожно снимал с плеча ремень автомата.

Было тихо, и мне показалось, что там внутри шла какая-то возня. То есть я понял, что это уже был не человек, там шла какая-то звериная возня.

Я стал толкать дверь, но она не поддавалась. Тогда я разогнался и ударил в дверь плечом – кто-то удерживал её с той стороны, и я ударил ещё раз, всем корпусом, поломав доски и повалив на пол того, внутри. Это был примёрзший к двери человек, я упал прямо на него. И тут же вскочил. По углам избы сидели и лежали люди. Я насчитал ещё шесть. Они все были полураздетые, кто без сапог, кто в одном нижнем белье. Кого-то трудно было сразу различить, так они все оплыли и смёрзлись, они все были давно замёрзшие. И все они были объеденные, обглоданные зверьём. В избе не пахло ничем, я вдыхал тонкую морозную мглу. Помню, что я попятился, споткнулся о тело у двери и, уже падая, услышал снаружи выстрел, потом другой. Потом очередь. Это Кандид стрелял. Он видел, как из избы, сзади, выскочил и кинулся в лес волк, огромный волчище, потом ещё один. И ещё. Всего было шесть или семь волков.

Я выпустил весь магазин, говорил он потом. Но не попал.

 

 

 

Брахирия. Иди поплавай

 

7.

Это был такой яркий классный оранжевый поплавочек, совсем недалеко от берега, и я долго просил, чтобы меня отпустили сплавать к поплавочку и подержаться за него. Меня долго не пускали, отговаривали, но я всё ныл и ныл, и, в общем, отпустили меня. Ура! И вот я вошёл в воду и поплыл.

Плыву, а поплавочек на горизонте где-то маячит. Ну я плыву себе, плыву. Но смотрю – он дальше, чем я думал. Дальше и больше. Сначала мне казалось, что он величиной с дыню или арбуз, а тут смотрю – он, наверное, размером со шкаф. Наполовину в воде. Квадратный такой. Наполовину в воде, наполовину его волны закрывают.

В общем, я плыву, волны всё выше. Держу дыхание. Это чтобы вдох резко ртом, а выдох медленнее через ноздри, когда волна накатит. Чтобы не попала вода, значит. Обернулся – а пляж далеко уже, далеко. Головы только виднеются тех, кто плавает.

 

6.

Он пишет ей, она отвечает, начинается всё как лёгкий флирт, но его затягивает – она говорит с ним цитатами, которые мало кто может вот так спонтанно знать, и вот он уже хочет видеть её, она уклоняется, он настаивает, она присылает фото – вполне себе ничего, ну, в общем, ничего так, но встречаться отказывается. Тогда он назначает видеочат, и она появляется на экране, накрашенная вся, но ведёт себя странно, странно как-то хихикает, несёт какую-то околесицу. И когда он по почте спрашивает её, не подстава ли это, она отвечает – а ты знаешь, я вчера гуляла, гуляла и набрела на двор, и он был полон частями полуразобранной луны.

 

5.

Ну, я дальше поплыл. Волна набегает, я ловлю её, выдыхаю носом и как бы съезжаю вниз, как по горке – и волна меня как бы несёт вперёд. Вот. Думал, что почти доплыл, но нет – поплавок ещё не близко. И здоровенный он. Здоровый, с машину, наверное величиной, весь как бочка, вернее, как цилиндр. Краска, видно, с него кое-где облезла. А внизу, где вода, зелёные водоросли налипли. Когда волна сходит, и он набок валится, видно.

Тут меня как с горки вниз – у-ухх! Это волна была, огромная волна, и следующая накрыла меня с головой. Я вынырнул, башкой трясу, оглядываюсь – а меня далеко-далеко отнесло, берег еле видно, полоской. Повернулся в другую сторону и вижу – поплавок этот… Он… Он далеко ещё, но видно, какой он огромный. Он как цистерна какая-то. Волна на него набегает, и он кренится набок, скрипит, весь в облезлой краске, а по борту идёт такой поручень… поручень или типа скобы, чтобы человеку держаться.

Тут опять волна, и я чувствую – до берега всё, сил не хватит. Только до поплавка доплыть, уцепиться за него, отдохнуть. И я поплыл. Плыву… Руки устали уже, дыхание сбилось. На спину не лечь – накроет волной. Плыву, и вот он уже всё загородил, вижу только его. Поплавок.

 

4.

Они ищут, долго ищут, про всему лесу, и тут выходят к тому дереву. Обступают его… И наступает тишина, потому что все видят – по ветвям развешаны сплетённые из прутьев фигурки с рыболовными крючками, а у корней – несколько чёрных перьев, собачьи зубы, проволока ржавая.

В тишине раздаётся детский плач, и тут самый старый из них, негр, который стал серым – так они бледнеют – он стал серым и, отстраняя всех, хрипит: «Все… Все отсюда, все, уходим, все… Вы что, не видите – это Брахирия!».

 

3.

Он громадный. Он величиной с дом. Весь шершавый, облезлый, облеплен ракушками. И когда набегает и сходит волна, он тяжело, с протяжным утробным стоном и скрежетом кренится набок, показывая обросшее тёмными водорослями дно и чёрную, тоже обросшую чудовищную цепь, которая его держит, уходящую на дно цепь, и когда вода с грохотом и чавканьем устремляется назад, в чёрный водоворот, он, снова выпрямляясь, издаёт долгий, отдающийся во всех его железных сцеплениях вой, рык Харибды.

Тогда я из последних сил, рывками, пытаюсь доплыть, достать, ухватиться за толстый, скользкий от водорослей поручень, за скобу, идущую вдоль его борта, хватаюсь и пытаюсь удержаться – но набегает следующий вал, я вижу громадные вросшие в железо заклёпки и обнажившуюся чёрную цепь, и тут чувствую, что меня тянет вниз, и скоба скользкая, и не удержать, и меня всего затягивает, впёред ногами, неудержимо вниз, вниз, вниз –…

 

2.

Покажись, уже в отчаянии пишет он, ну покажись, я приму тебя любую, и она снова присылает фотки, снова той же мелированной раскрашенной куклы, вот я на пляже, вот я на море, вот я вся такая в платье и вааще, он смотрит с недоумением, пока на одной из них не замечает: в углу кадра – как бы тень от ремня фотокамеры, а рядом – что-то тёмное, какую-то скрюченную руку, обмотанную как будто рваной чёрной тряпкой.

А-ха-ха, пишет она, а-ха-ха-ха-ха, ты видел, да? Ручкя, ручкя. Ты увидел? «Алису» читал?

 

1.

Видел, видел мою ручкю?

Ну иди поплавай.