Исполнение желаний

.

 

 

 

Борода из ваты (миниатюра)

 

 

Глиняные таблички месопотамских холмов. После Всемирного потопа, уничтожившего всех людей, за исключением Утнапиштима (прообраза Ноя) и его жены, боги при первом жертвоприношении набросились на еду, «жадные как мухи». Боги худеют без регулярных жертв.

По мере того, как богов забывают, они выцветают, теряют свои черты. Их контуры стираются, и вот уже остаётся только ветер и холмы, холмы.

И я сотрусь – когда состарится и умрёт тот младенец, который смотрел на меня вчера в метро через плечо матери. С ним исчезнет последнее, на сон похожее воспоминание: «Мама. Метро. Дядя в синем. Дядя смотрит».

Младенческий возраст человечества, песочница Египта, горючие лужи Междуречья – разноцветные ступенчатые башни, города из сырого кирпича, построенные, кажется, для того лишь, чтобы быть снесёнными с лица земли, куклы с оторванными головами, пирамиды из черепов, холмы, холмы. Всё то наивное, жестокое, далёкое, бессмысленное, что приходит на ум, когда произношу без звука, просто артикулируя, шевеля губами: «Адад».

Вот оно, слово. Получается неожиданно легко – так легла мне однажды в руку тёплая рукоять меча, которого до того не держал ни разу. Повторить ещё раз уже вслух. Адад. Вот уже и контур нарисовался. Странно знакомый контур, однако… Дед Мороз, конечно же. Дед Мороз. Дядя.

Московский бог, ассирийкий царь в зимнем облачении, длинное ниспадающее одеяние, борода, посох, шапка. Раньше их делали из синей хрустящей бумаги. И из красной. У меня был синий дед-мороз с белоснежной ватной бородой.

Адад, несущий грозу.

Адад, небесный управитель плотин, в одной руке твоей – сияющая связка молний, топор – в другой.

Не буду я тебя раскрашивать и дальше оживлять…

Тебе ведь нужно будет найти занятие, Адад.

Ты ведь будешь поливать мою герань, пока вся земля не скроется под чёрной водой.

 

 

 

Руки. Ты ведь хотела, чтобы тебя сожгли (миниатюра)

 

 

Всё это здесь и сейчас – после захода небо медленно меняет цвет, сейчас оно лиловое, лёгкий ветер с моря, у нас на столике – светильник с орхидеями и плавающими свечами, неровный свет пламени, и на твоей ключице – тень от бретельки платья. Твоя рука на белой скатерти, на тонком запястье сплетающиеся браслеты, надо же, как загорела, чёрная совсем.

 

Она высохнет и покроется старческими пятнами. Потом она будет долго гореть в газовом пламени – пальцы станут полупрозрачными, меняющими цвет от малейшего дыхания огня. А потом пепел с костями соскребут с противня и раскрошат, размелют специальными жерновами, превратят в пыль.

А за дальним столиком слева, вон там – там капитан сидит, только никто об этом не знает. Вот он делает знак гарсону, чтобы тот подошёл. Пальцы у капитана короткие, с квадратными ногтями, на руке – след от сведённой татуировки, женского имени. Что он там говорит… (Неважно, какое имя. Не имеет значения).

«Нож тупой».

Гарсон убегает за ножом. Надо же, нож какой тупой, снова говорит капитан, глядя прямо перед собой, неизвестно к кому обращаясь. Пройдёт ещё три года, экспедиция не выйдет на связь.

Только через полвека найдут место крушения. Восстановят путь, которым они двигались – сначала толкая шлюпки по снегу, потом – волоча больных и обмороженных на самодельных санях из досок. Найдут и последнюю стоянку, и ржавые пуговицы, и кости – фаланги пальцев. И в журнале Национального географического общества будет статья и эти кости на фото, крупным планом – все с царапинами, со следами от тупого ножа.

Журнал где-то у меня в офисе валялся. Вернёмся – покажу.

Ночь, летим по шоссе вдоль моря, ветер гуляет по огромному салону шестидверного такси, и ты прижимаешься ко мне – замёрзла летом, я чувствую губами твои дрожащие ресницы, краешек глаза, пульс у виска, справа от нас – стена тёмных банановых зарослей, а слева – долгая темнота, чёрная дышащая даль без огней.

 

 

 

Настоящая история Пиноккио (рассказ)

 

 

I

 

Однажды из моего шкафа пропал деревянный человек, Пиноккио. Его привёз из командировки отец, чтобы подарить дочке какого-то начальника, но по непонятной причине дарение не состоялось. Маленький нескладный человек так и остался стоять в шкафу, за стеклом. И я так привык к нему, что уже не позволил никому отдавать.

Пропажа обнаружилась на третьи сутки. Кто-то воткнул прямо у моего подъезда палку, а на неё насадил голову Пиноккио. Глаз не было – вместо них были дырки. Туловище, без рук и без ног, я обнаружил в тот же день у помойки. Оно было всё обожжено и оплавлено.

Я не мог просто так выбросить голову с туловищем и закопал их на пустыре.

Автора я вычислил без труда. Это был Г. Ш. (назовём его Гоша), одноклассник. Останавливаться на причинах не буду, это неинтересно… Люди завистливы и жестоки. Дети особенно.

Гоша, видимо, хотел насладиться зрелищем «страдающий Д., носящийся по школе в поисках супостата». Но такого удовольствия я ему не доставил.

– Вот, – грустно сказал я Гоше утром в школе, – какие-то уроды Буратину моего сломали.

– Теперь, – добавил я после паузы, – уж не знаю, что с ними будет.

– О да, – отвечал мне Гоша значительно, – теперь ты их отловишь по одному и…

– Да нет, – сказал я. – Мне их даже жалко, дураков… Сами ведь не знают, с чем имеют дело.

Гоша насторожился.

– Это очень плохая примета, – продолжал я, – это убойная просто примета. Хуже любой чёрной кошки. Буратино – это на самом деле Пиноккио, а его нельзя трогать. Ты разве не знаешь историю? Не эту байду про золотой ключик, а настоящую историю?

– Ну, – отвечал Гоша, – я что-то такое слышал…

И я рассказал настоящую историю про Пиноккио.

 

 

II

 

Давным-давно, ещё в средние века, жил в одном городе сапожник Карло Пиноккио. У него был единственный сын. Карло очень любил своего сына, потому что был уже старый, а жена от него ушла.

Но потом люди в городе стали умирать от странной болезни. Сначала они слепли, потом покрывались язвами, потом у них отнимались ноги, и они могли только ползать. Никто не проживал дольше трёх дней. Людей заболевало всё больше и больше. Они умирали так часто, что их не успевали отпевать и делать для них гробы. И умерших стали хоронить в огромных общих могилах. Но когда некому стало копать и общие могилы, их стали жечь. Тела складывали в штабеля, перемежая их с дровами и досками, чтобы лучше горело. Но пламя не занималось, удушливый чад заполнял всё вокруг, дым заслонял солнце, и день превратился в ночь.

Днём и ночью над городом стелился серый дым и плыл колокольный звон. В дымной мгле по узким улицам медленно двигались телеги, гружённые мертвецам, а на ко́злах, с факелами, сидели солдаты в холщовых колпаках с дырками для глаз.

Несколько раз Карло видел странных людей, сквозь дым напоминавших птиц. Это были врачи. Они кутались в длинные чёрные плащи и все были в масках с длинными деревянными носами. Носы были полыми, в них набивали благовония и травы, которые, как тогда считалось, защищали от тлетворного воздуха. Врачи не прикасались к заражённым, а в руках держали длинные тонкие стеки, которыми указывали на язвы больных.

В тот год умерли все, кто жил на улице Карло. Умер и его сын. Но сам Карло не умер. У него был, как бы сейчас сказали, иммунитет к болезни. Он ушёл из города и поселился в небольшой деревушке, на отшибе, в маленькой хижине. Но все обходили хижину Карло стороной.

Потому что Карло тронулся умом.

Вместо сына он сделал себе большую, в рост человека, деревянную куклу. Кукла была сработана грубо и неумело (всё-таки Карло был сапожником, а не столяром) – она была угловатой, нескладной, с длинным, как у птицы, носом и дырками вместо глаз. Но старый Карло закутывал её в свой ветхий плащ, укладывал спать, и усаживал за стол, и разговаривал с нею как с человеком.

Местный священник назвал Карло идолопоклонником, и его перестали пускать в церковь.

Люди не говорили с ним, а мальчишки, завидев Карло, свистели и кидались в него камнями. Когда старого Карло разбил паралич, в полуобвалившуюся избушку никто не осмелился зайти. Дети подожгли избушку, и он сгорел там вместе со своей куклой.

А потом все эти дети исчезли – по одному.

Говорили, что за ними приходил ночью деревянный человек.

И с тех пор (выдумывал я на ходу, сам себе удивляясь) у итальянцев есть старинная пословица – «не обижай Пиноккио». Это вроде нашего «не рой другому яму».

Потому что есть поверье, что Пиноккио – деревянный человек – придёт за тем, кто обидит его образ и подобие, его куклу.

В первую ночь, когда приходит Пиноккио, обидчик просыпается оттого, что слышит под дверью его шаги. Только мёртвые деревянные шаги. А потом деревянной рукою Пиноккио три раза ударяет в дверь. И на третий стук у обидчика отнимаются ноги – его парализует до пояса.

Во вторую ночь Пиноккио входит в дом. Ему не страшны никакие замки, все задвижки и засовы размыкаются перед ним. Он просто открывает дверь и входит. Он высокий и угловатый, и весь закутан в тёмные одежды. Голову его скрывает капюшон, лица не видно в тени. И когда обидчик видит Пиноккио, его парализует полностью.

А потом Пиноккио приходит в третий раз. Он входит в комнату к обидчику, который прикован к кровати, и наклоняется. Деревянной рукой он откидывает капюшон, и тут обидчик видит его голову – круглую шершавую колоду, и его деревянный нос, длинный, как у птицы. И глаза. Глаз у Пиноккио, строго говоря, вообще нет.

Есть два отверстия с шероховатыми краями, просверленные в голове насквозь. И когда обидчик смотрит в эти дыры, он не видит за ними ничего – ни рисунка обоев на противоположной стене, ни зрачка, ни просвета – только бесконечную, бездонную черноту.

Парализованный обидчик не может бежать. Он не может кричать – он только хрипит и ворочает во рту чужим, отнявшимся языком.

И тогда Пиноккио длинным ржавым стеком выкалывает обидчику глаза.

 

 

III

 

Вечером того же дня я зашёл к Гоше забрать фломастеры, которые дал ему, чтобы он мог раскрасить контурные карты. Было уже поздно, родители Гоши всё не приходили. Гоша явно не хотел оставаться один, но бравировал и не показывал виду. Я несколько раз порывался уйти, но он то демонстрировал мне то новую рогатку, то книжку «Танки Второй мировой», то зачем-то расспрашивал про отца…

Тут мы услышали, как внизу хлопнула дверь подъезда (на третьем этаже её было отлично слышно). Гоша затих.

Кто-то стал подниматься по лестнице. Наконец-то, подумал я, его родители пришли.

Но шаги были какие-то странные. Наверное, то был пьяный или инвалид. Потому что очень уж медленно он поднимался, с каким-то скрипом и шарканьем, будто на костылях.

– К-кто это там? – вдруг спросил Гоша.

Я взглянул на него. Гоша был весь серый. Тут меня осенило…

– Это стучат его мёртвые ноги, – сказал я тихо.

Мы оба замолчали. Но тут шаги стихли.

Было слышно только тиканье часов. Прошло полминуты. Ничего не было.

– Блин, ты достал уже, – проговорил Гоша. – Дима, ты, блин, достал уже шутками своими.

Меня давно разбирал смех, но тут я стал смеяться уже в открытую.

Посмеялись мы, в общем. А потом я сказал – всё, пора домой. Мать сказала быть дома в десять.

Гоша вышел проводить меня в тамбур.

– Кстати, – обернулся я уже в дверях, – мы ведь не слышали, чтобы он заходил в квартиру…

– Ты идти хотел? Так иди, – сказал Гоша.

Он грохнул дверью за моей спиной, а я направился к выходу. Глаза мои не сразу привыкли к темноте – света на лестнице не было, лампочку разбили, и только через окна проникал слабый свет с улицы. Я спустился на два лестничных марша.

И остановился.

Внизу, в оконной нише, ссутулившись, кто-то сидел.

Было темно, и я мог смутно различить, что этот кто-то – длинный, нескладный, и сидит он, отвернув лицо в угол, не шевелясь.

Наверное, это пьяный, подумал я (бомжей тогда не было). Да, это пьяный, его не пускают домой.

Или он ошибся. Бывает же по пьяни – зашёл в подъезд и ошибся. И заснул.

Или это старик, и он поднимался по лестнице, ну да, он поднимался по лестнице, и устал, и присел отдохнуть, и я лучше поеду на лифте, сейчас поднимусь и поеду на лифте.

Я поднялся обратно на два марша и вызвал лифт.

 

Как закончить эту историю?

Разумеется, на следующий день Гоша пришёл в класс. Живой и здоровый.

Но есть ещё одна концовка. На днях я встретил на улице бывшего одноклассника. Мы не виделись сто лет и просидели весь вечер в кафешке. Он рассказал, что Гоша умер год назад.

Гоша курил в постели, заснул и задохнулся в дыму.

 

 

 

Исполнение желаний (миниатюра)

 

 

Неважно когда и неважно где. Не имеет значенья, как её звали. Однажды, проходя мимо вагона, трёхосного, нового, она вдруг подумала – если он сейчас – просто так – он возьмёт и сдвинется с места, то у меня будет всегда и всё хорошо. Подумала так, для прикола – вагон оставался стоять.

А ещё на площади рядом с вокзалом сидела железная птица, геральдический символ. И просто так, для прикола, она загадала – вот если железная птица кивнёт головою – значит, он меня любит. Долго смотрела на птицу, и ей показалось… нет, это просто прошла лёгкая тень от листвы.

Потому что так не бывает.

Пришла домой, зеркало в чёрной раме висело в прихожей. Она стояла и смотрела в зеркало, долго. И думала – если сейчас это зеркало треснет, то я никогда не умру. Просто так, для прикола.

Конечно, ничего не случилось. Так не бывает.

Шли годы, она позабыла, потом состарилась, высохла, и возможно, её положили в деревянный ящик и закопали в землю. А может, её закутали в белую простыню и бросили в санках, на улице.

Или её сожгли, но это не имеет значенья. Много лет миновало – может быть, сто или меньше – лет пятьдесят. Или семьдесят. Это неважно.

Потому что однажды ночью начался ветер. Он был везде – на вокзале, на площади, ветер свистел в проводах, гнал по пустынным улицам обрывки газет, осенние листья, мусор.

И спящий на станции бомж поёжился и проснулся, но не от ветра, а от странного скрежета, лязга.

Это сдвинулся с места старый вагон в тупике.

И никто не увидел, как на неосвещённой площади Ржавая птица голову наклонила.

А старое зеркало в чёрной раме, всё в паутине, где-то на заброшенной даче, на чердаке, или в каком-то сарае, но это неважно, Зеркало – Треснуло.