Маленький летний сборник

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за май 2026:

 

На чтение потребуется 15 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Пролог

 

...было так – звякнула медь в каменной тарелочке, я толкнул тяжёлую дверь, вышел из полумрака прохладной – булочной? парадной? из сталинского подъезда с консьержкой? – в белый день, вышел, погрузился с головой в июльскую жару.

Шёл медленно, вдоль стен, в неверной тени от тополей, подошвами ощущая мягкий асфальт, везде был еле различимый, как фон включённого телевизора, звук плывущей жары, а откуда-то снизу, из открытого полуподвального окна, тренькал туземный инструмент.

 

 

Медь

 

Все огни – огонь.

Х. Кортасар

 

Море блестит через зубчатые листья. Я лежу на тёплой каменной кладке, на верху старой стены, меня скрывает ветка дерева. Я их всех вижу, а они меня нет. Просыпаюсь и всех-всех вижу. Вот они опять приехали, выходят из автобуса на раскалённую солнцем площадь, побольше и поменьше, белые, и красные, и синие, и разноцветные. Некоторые катят такие квадратные штуки на колёсах, они шумят, раньше я их боялся, а теперь нет. Они мне не сделают вреда.

На середину площади не надо ходить. Там какие-то заросшие травой чёрные камни, и не надо туда. Днём горячие камни мостовой обжигают лапы, а ночью туда тем более не надо ходить. Камни на площади гладкие-гладкие, горячие, а ночью холодные... истёршиеся камни, они всегда тут были. И раньше. Но я не знаю, что значит «раньше»... Вот раньше было холодно и не было автобусов и людей, а сейчас тепло. А потом снова не станет автобусов и людей, будет холодный ветер с моря, прямо в шерсть, и есть хочется, но потом всё равно будет снова тепло. Вон в тени вдоль стены скользит, как тень, Серый. Это он мне ухо порвал. Ну, а я тоже располосовал ему всю морду, когда он сунулся ко мне сюда, за угол. Ну вот, я сижу тут в тени листьев, на стене, иногда выхожу, а иногда просто сижу или сплю. Но когда они подходят, большие и небольшие, и видят меня, я просыпаюсь, потому что иногда оставляют поесть. Тянут руки, но трогать себя не даю. Хуже всего, когда они орут и визжат, особенно те, что помельче. Я спрыгиваю сразу назад, в тень к дереву, там дерево шершавое и его можно когтями драть... Да, визг был. И стон, стон стоял везде. И дым, был горьковатый сладкий дым, раньше это был большой город, это сейчас здесь только маленькая деревенька у моря, стёршиеся камни площади, несколько деревьев...

Я её сразу заметил, как только она вышла, заметил и голову поднял. Она была не такая как все они, даже издалека не такая. Они все разноцветные и толстые, и все какие-то обтянутые и шумные, а она была в чём-то длинном, в длинном сборчатом таком, и узком, и матовом – как бы струящемся, когда она шла; тонкие руки и выступающие ключицы, и чёрные волосы, короткие и вьющиеся кольцами, и она сразу меня увидела. С ней кто-то был, но я не помню. Он сказал: «Ого. Ай да котик». Тон был насмешливый, ненавижу такой тон, но моё внимание было уже не с ним, потому что видел её уже близко, с моей стены почти вровень со мной, её глаза, у неё были тёмные немигающие глаза и тихий голос. «Какой странный цвет... как... Как медь». И потом ещё тише: «Он не котик...». И, обращаясь ко мне: «Ты ведь мужчина, да?.. Мужчина и свирепый воин». «Пойдём», – услышал я. Это к ней опять обращался тот, Кто-то. «Ух-х, как он смотрит, это же дикий котище, поцарапает ещё...» И они ушли. А потом стемнело, и я уснул.

Но я не долго спал, меня разбудил крик, люди бежали от автобуса, и был запах гари, на площади горел огонь. Я вскочил на все четыре лапы, шерсть стала дыбом. Горел один из пустых автобусов. Был топот многих ног и крики – бежали тушить, и был дым. Я спрыгнул со стены и шарахнулся в тень, потому что на площади было ярко от огня. На площади было ярко от огня, потому что они все туда сбежались. Их было видно как на ладони. Мы прорвались с моря, со стороны порта, а те, что зашли с северных ворот, уже потеряли многих людей, и когда зажгли город с трёх сторон, не щадили уже никого. Визг стоял над городом, визг и плач. Они все бежали к центру площади, к храму, большие и маленькие, многие со своими пожитками и скарбом, и это было то, что нам надо, потому что храм тоже горел и их было видно как на ладони, когда началась резня. На камнях можно было споткнуться, скользкими были камни. Из доспехов на мне оставался только медный панцирь-торс, шлем с меня сбили ещё днём, поэтому она сразу и узнала меня. И я её тоже – сразу её узнал и схватился за меч, рукоять меча скользила в руке от крови. Она была в этом своём узком длинном платье, чёрные волосы растрепались медузообразно, она закрыла рот ладонью, и я видел только её глаза и отблеск пламени в них, ужасом было искажено это лицо, но всё равно она оставалась красивой, самой красивой на свете. Храм полыхал уже вовсю, и раскалённое горящее дерево казалось прозрачным через квадратный каменный проём между колоннами входа. Она бросилась, закрыв лицо руками, прямо в эти двери, и я за ней. Кажется, позади орали «Стой, назад!», а дальше был рёв пламени, треск ломающегося дерева и грохот, когда стропила рушились вниз.

 

Ну вот. Я сижу тут в тени листьев, на стене, иногда выхожу, а иногда просто сижу или сплю. Когда тепло, сюда приезжают автобусы с людьми. Их ведут к середине площади, туда, где лежат заросшие колючей травой чёрные каменные блоки, торчат обломки колонн – всё, что осталось от храма. А когда холодно, автобусов нет. Сейчас холодно, и ветер с моря забирается прямо в шерсть. Я теперь один, Серого увезли. Поставили большие железные клетки и положили рядом еду, а когда холодно, очень хочется есть, и туда пришёл Серый и ещё многие коты с дальней улицы, их всех закрыли в клетки и увезли. Я не знаю, сколько раз было тепло и холодно и потом опять тепло с тех пор. Я теперь мало хожу, трудно стало ходить, и лапы болят, чтобы прыгать вниз. Меня легко узнать – я большой, у меня короткая шерсть медного цвета, одно ухо порвано. Я обычно сижу на старой каменной стене, той, что прикрыта ветками, прямо рядом с остановкой. Когда будет тепло, опять будут люди и автобусы, может быть, она снова приедет.

 

 

Три гранатовых зёрнышка, красных как кровь

 

Маме

26.08.1936 – 19.05.2018

 

 

1. Машину только и нашли

 

Я так думаю – ей кто-то назначил встречу. И она туда боялась идти. Дату она записала специально, на видном месте, помадой по зеркалу – чтобы прочли. А потом этот кто-то её убил... Ну, или украл. Рассказала следователю, но он только рукой махнул. Говорит, никакого убийства нет, это же очевидно.

Её машину, маленький арендованный белый фиат, нашли в зарослях у реки. Там же, вдоль течения, разбросаны были её вещи, одежда. Она шла и роняла всё сама, так он сказал – никаких следов насилия или борьбы... Или даже ограбления – сумка лежала в машине с деньгами и документами, нетронутая, а чуть позже нашли и сережки её, белого золота, там же, в траве у самого берега. Значит, она их тоже сняла и бросила сама. И всё. И больше никаких следов.

Основная версия, как он сказал: утопилась, а тело унесла вода. Это правда – после смерти Дениса она стала сама не своя, учёбу забросила... Ходила как сомнамбула какая-то. Потом уехала – будто по следам его – и всё. Но всё равно – странно, странно всё... Ну, в Афинах они, допустим, были вместе – воспоминания и всё такое. Но зачем было ехать за пятьсот километров от города чёрт-те куда... арендовать машину?.. И речка эта, она совсем мелкая – по ней ходят туристы вброд. Не представляю, как возможно там потеряться или утонуть. Да ещё так, чтобы не нашли.

Подозреваю, им просто нужно побыстрее закрыть это дело.

 

 

2. Сеньорита Кора

 

Я-то вообще не загораю, у меня кожа очень белая, матовая. И чёрные волосы... А он, наоборот, – через неделю в отпуске прямо мулатом становился, а волосы выгорали после морской воды естественно так, прядями... Сколько было тогда на улице – плюс сорок... Больше?.. За окном блестело море, блестело весь день с утра и до вечера через решётки опущенных ставень, и полосатая тень косо шла прямо через нас, через кровать. Тот номер был весь в зеркалах, и на потолке было зеркало тоже – и я видела в зеркале нас, когда мы без сил лежали на белых, смятых и влажных от любви простынях. Его руки на моём теле – лапищи, ручищи такие все чёрные, как чужие, так он загорел тогда.

«О ужас, меня ласкает незнакомый мавр», – сказала я и потянулась к тарелке с фруктами – нам принесли в номер вино и фрукты, там были нектарины и гранаты, красные и надломленные уже, и их зёрна будто искрились... Не дотянулась, а сил встать не было. Тогда он протянул его мне, взяв с тарелки.

«Знаете ли вы, сеньорита Кора, – это он так пугал меня, глухим таким и страшным голосом, – знаете ли вы, что гранат – это пища мёртвых?..» Он вообще любил меня так вот смешить... У него эта его курсовая в голове, он писал тогда курсовую о древних мифах. И я всё смеялась, смеялась, и боялась, что испачкаю красным белые простыни, и даже когда очнулась от сна – проснулась, кажется, от собственного смеха, и разжала руку – там у меня что-то было в руке, в ладони.

Зёрнышки граната, три зёрнышка граната, красных как кровь.

И не думая я съела, разжевала их – вкус был сладостный, вяжущий, как исчезающий сон.

 

 

3. Когда не хватает красного

 

Даже знаю, когда это началось – когда его перестали кусать комары. Летят к нам, меня жрут, а его – почему-то нет... И когда перестал к нему приставать загар.

Я ничего не почувствовала тогда, хотя знала наверняка, что вижу его в последний раз. Потом я подумала – это потому, что был уже не он. Волосы вылезли от химиотерапии, глаза красные, запавшие, и весь он был будто вдавленный в простыни и подушки, с капельницами этими, с руками замотанными, исколотыми. Даже не помню, что он говорил, что я отвечала. Дежурное что-то: мол, он ещё сто лет проживёт... Но было видно, было ясно, что всё, что он устал бороться, бесконечно устал – ему тяжело было даже произносить слова.

Врачиха была тут же, даже не ушла, не дала нам попрощаться, и когда я ответила, что всё, что мне пора, что десять раз ещё зайду, то вдруг поняла, что даже хорошо, что она тут... Что мне не нужно этого, что я не найду в себе сил даже дотронуться до него... До него такого. Что это уже не он.

И вот когда я вышла, я... На улице уже. Выдохнула, выдохнула этот жуткий воздух больницы, слёз не было – я вспоминала, я шла по аллее, шуршала листьями – вспоминала, как пахла его кожа в том августе – солью, и немного йодом, и морем, и летом, и как я, глядя вверх, в зеркало, и на нас двоих, перевёрнутых в нём, перебирала его волосы, в которых блестела высохшая соль от морской воды... И курсовую его. Оказывается, река мёртвых – Ахерон, Чёрная река, на самом деле есть, а я и не знала. Только она мелкая совсем. Её туристы переходят вброд.

 

 

4. Миф

 

Второй раз он мне снился, уже когда я приехала. Взять номер в том же отеле не получилось, не было мест, и я выбрала другой, через улицу. Хуже, скромнее, но тоже с видом на море, белые стены и почему-то чёрные простыни – видно, претензия на минимализм. Но за стеной работал то ли мотор, то ли компрессор какой-то...

Гул этот едва различимый, низкий такой, шёл прямо через стену – я хотела позвонить, чтобы дали другой номер, но выключилась, даже не заснула – забылась.

Он стоял в полный рост, держа надо мною венок из листьев и трав, а я лежала на чёрной земле, чёрной и мягкой как бархат. Простёртые руки и этот венок – или это были его волосы, пряди волос, лежащие на воде, на глади зеркальной воды, что была над нами. Слова его звучали гулко, глухо... Глухо и вязко, медленно. И он назвал, он сказал мне, что раз в году воды Чёрной реки становятся глубже, уходят вглубь, в ущелье и устье её разверзается, как воронка, чтобы принять тех, кто странствует между этой стороной и той.

Не проснувшись, боясь забыть это ускользающее, непроизносимое, я протянула наугад руку к тумбочке... расчёска... нет, книжка, нет, нет, помада – да, пойдёт, и я записала дату, цифры прямо на зеркале, что висело у кровати. Ещё до того, как поняла уже с утра, прочитав будто написанное чужой рукой, что это же – сегодня. Сегодня вечером.

 

 

5. Глава без точки в конце

 

...Съехала с гладкого шоссе на шумную грунтовую дорогу, и тут же зашуршали о кузов ветви деревьев и кустов. Солнце уже садилось, и я подумала – я здесь, я не опоздала... Ещё немного – и с дороги я свернула на совсем заросшую тропу. Вот. Вот здесь. Я развернула машину на обочине, загнала её носом в заросший кювет, в кусты.

Заглушила мотор, и сразу стало очень тихо. До звона в ушах.

Потом я открыла дверь, вернее – вытолкнула дверь наружу, вышла, и после сухого кондиционированного воздуха салона вдохнула, погрузились с головой во влажную вечернюю жару, запах нагретых солнцем трав, мяты и шалфея; было пиликанье циклад и далёкий шум реки впереди. Тогда я пошла по еле заметной тропе туда, где вода блестела сквозь ветви.

Я узнавала и не узнавала реку – тот же мелкий, мерно бегущий поток, ветви деревьев, нависшие над водой. Сейчас, вечером, вода казалось пепельно-серой, и чёрная тень листвы скользила по ней, как кружево.

Медленно я шла вдоль реки – постепенно деревьев становилось всё меньше, скалы по берегам – всё выше; солнце уже зашло или его скрыло ущелье – и был только бледно-лиловый, призрачный свет, и шум, бормотанье воды. Да, слышен был только шум воды – цикады давно замолкли.

Вода теперь казалось чёрной, и там, где она дробилась о камни, шла по воде агатовая рябь. Не нужная уже рубашка соскользнула с плеч. Я сбросила туфли. Стянула с себя и перешагнула через джинсы, подумав попутно – какое странное слово... Когда я уже совсем разделась, то вдруг вспомнила про серёжки... Сняла и уронила их в сухую траву. Теперь ничего не отделяло меня, поверхность кожи, от этого воздуха, от гула чёрной реки.

Ущелье всё сужалось, скалы становились всё выше – я медленно шла, а перспектива будто искажалась, вытягивалась передо мной: ввысь и ввысь, и вглубь, и река становилась всё шире, всё глубже, и когда я коснулась воды босой ногой, то ещё подумала – странно, ни сучьев, ни острых камней – я будто ступала в мягкий бархат. Пошла вдоль течения... Воды я не чувствовала – вода была единой с тёплым вечерним воздухом.

Глубже, с каждым шагом всё глубже, а гул становился всё ближе, он нарастал, он напоминал даже не грохот водопада, а звук воды, уходящей в воронку – только замедленный, вязкий, растянутый во много раз, грохочущий, заполняющий собой всё.

Я подняла руки, распустила волосы, но не почувствовала их вес – они разлетелись, расплелись по зеркальной глади, когда я вошла в чёрную воду

 

 

6. Постскриптум

 

Как правильно чистить гранат? Вот в такой плошке с водой. Правда, выглядит жутковато – руки будто в крови... Гранат, говорил он, восстанавливает гемоглобин, стакан сока в день – и вся моя хворь уйдёт... Он тогда ещё мог шутить на эту тему, когда поставили ему диагноз. Лейкоз. Ещё он называется – «белокровие», странное слово. Я читала, но поняла только, что это когда не хватает красного.

 

Мне хорошо, мама, ты не волнуйся. Меня никогда не найдут – ты ведь даже не видишь снов со мной, значит, так и должно быть. Потому что теперь я знаю. Знаю, что мне уже нет пути назад, нет места среди живых.

Не стало с тех пор, как я съела тогда три гранатовых зёрнышка, красных как кровь.

 

08.2018

 

Примечания:

 

Персефона (лат.), также Кора (др.-греч. – Дева) – супруга Аида, который похитил её и унёс в своё царство. Однажды Аид отпустил Персефону, но перед этим дал ей три зерна граната – своего символа (по одной из версий – это были три капли крови Диониса). Та проглотила зёрна – и оказалась обречена на возвращение в царство мёртвых.

 

В августе Персефона поднимается на небо в виде созвездия Девы.

 

Ахерон – река в Греции и одна из рек, протекающих в царстве Аида. Древние греки были убеждены, что если идти вдоль берега Ахерона, то можно попасть к вратам в Ад.

 

 

Дверь в лето

 

Красный штурвал поворачивается и, как пробку, выталкивает алюминиевую дверь наружу. Забыть этот тонкий самолётный керосинный воздух. Первый шаг совпадает с первым вздохом – лёгкие наполняются запахом йода, тмина и разогретого солнцем шалфея. Держась за шаткий поручень, ещё холодный – жмуришься, моргаешь, привыкая к новым цветам. Глаза, сетчатка, привыкшая к городским полутонам, ещё не может принять такого белого, как этот аэродромный бетон, такого синего, как эта полоса моря.

Дальше – шаг на шаткий трап и по гремящим ступенькам топ-топ вниз, и подошвой чуешь решетчатые ступени. А когда уже стоишь внизу – тонкий лён рубашки будто парит над кожей – он как после утюга, отглаженный и тёплый – но кожа ещё помнит самолётный кондей.

Стоишь на аэродромном шершавом бетоне и через тонкие подошвы ощущаешь стыки, неровности, снова вдыхаешь этот воздух и понимаешь – головой понимаешь, что всё позади, что больше ничего не будет – но тело ещё отказывается понять.

 

Всё то, что сознание жадно вбирает в себя, но ещё не может назвать, обозначить. Вот, скажем, шары эти, тяжёлые стеклянные шары в грубой плетёной сетке, чтобы ветром белую занавеску не вытягивало с балкона к морю, я не знаю, как они называются, ну, такие...

Так вспоминай.

Или вот – волосы прядями ложатся от морской воды и соли, и не нужно всех этих гелей. Или – хорошо бы расставить шезлонги.

И прошлогодние красные и белые шуршащие листья, сухая ваниль, по углам не дометённая, а ладно, пусть – кстати, куда ты дел кремы от загара, мы же разоримся тут их покупать.

Ведь скоро будет совсем жарко.

Нужно будет закрывать ставни от этого солнца.

 

Все, что было, сброшено, заброшено и забыто в кладовке – «воробьиные кофты и грязь по числу щелочей», разводы реагента на тяжёлых ботинках, эти мои походные длинные штаны, всё тёмное, тоскливое, не маркое... Зачем тебе куртка. Она тебе больше не понадобится.

Сжечь бы всё это – но я уже забыл, где и зачем.

 

...Да, и часы – туда же.

Книжку только оставь, Фаулза своего.

 

Да, полностью, совсем, всё. Ныряй, а я за тобой. И в тот момент перед прыжком, но после всплеска воды, когда уже набрал полные лёгкие воздуха и видишь сквозь голубую линзу бассейна играющие полосы солнца, блики воды на твоём нагом теле – ты, разводя руками, уже готовишься вынырнуть, чтобы обернуться, собрать на затылке мокрые волосы – вот тогда окончательно понимаешь, что больше ничего не будет, что всё закончилось, всё позади.

Что мы стали уже совсем взрослыми.

 

Что закончился Карибский кризис, давно убран трап, и растворился в синем небе, будто его не было, самолёт, и впереди – только лето, только долгие, благодатные семидесятые.

 

 

 

Конец

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в мае 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: