Речегорск

 

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за июнь 2026:

 

На чтение потребуется 1 час 40 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Конец февраля в Речегорске, как всегда, выдался промозглым. Порывистый восточный ветер сдувал остатки снега, обнажая землю и мусор, не вывезенный с городских улиц перед последним снегопадом. Начиналась стремительная речегорская весна – «из шуб в шорты», как любят говорить местные остряки. Ночью легкий морозец всё ещё стягивал тонким льдом одинокие лужи, а днём светило яркое солнце, заставляя столбик термометра подниматься до плюс десяти.

«Надо было идти спать, а не сидеть перед телевизором», – с лёгкой досадой подумал Лапин, выкручивая руль на главную дорогу. Вчерашняя поздняя трансляция закрытия олимпиады в Сочи отзывалась тягучим дискомфортом в затылке. Юрий Александрович ехал на заседание Учёного совета Речегорского государственного университета.

Лапин не любил Учёные советы. Весь день «коту под хвост». Как заведующий кафедрой он был членом совета. Лапин не понимал смысла заседать – всё и так определял ректор, а Учёный совет лишь проштамповывал уже принятые решения. Иногда голосовали по избранию преподавателей на конкурсную должность. В этом ещё был какой-то смысл. А в остальном – имитация рабочего дня с перерывом на обед. Тем не менее, формально это собрание считалось главным руководящим органом университета в промежутках между конференциями сотрудников.

Однако настроение у Лапина было хорошее, как обычно у «жаворонков». Путь до университета занимал около сорока минут на машине. Юрий Александрович водил с удовольствием. Концентрация на дороге и зеркалах бокового и заднего вида вводила Лапина в состояние лёгкой медитации. Когда водительская реакция обострена, проблемы на время улетучиваются, а сознание начинает прокручивать что-то своё.

В голове всплывали ставшие крылатыми комментарии ректора Козловских с предыдущих заседаний Учёного совета. «Скажите спасибо, что не в шахте работаете!» – эта была реакция на жалобу о скромных зарплатах преподавателей. Лапину нравилась и другая его реплика: «Бедность должна быть чистой!» – так ректор разнёс убранство кафедр филологического факультета.

Но, пожалуй, самой любимой у Юрия Александровича была фраза: «Здесь тебе не Кембридж!». Правда сказана она была Лапину лично – в ректорском кабинете семь лет назад.

Юрий Александрович тогда только что вернулся из Кембриджа после защиты PhD по социологии. Аспирантскую стипендию старейшего кембриджского колледжа Питерхаус он получил по международному конкурсу. К тому времени у него уже была защищённая кандидатская, но он хотел доказать, что он не просто «сын Лапина» – приложение к своему отцу, бывшему первому секретарю обкома. На ту стипендию претендовали почти сто человек со всего мира, а выбрали именно его.

Юрий Александрович этим очень гордился. Он надеялся, что теперь ни у кого не возникнет соблазна связывать его кембриджские успехи с фигурой отца. Но слухи всё равно поползли – будто английская стипендия была устроена отцом. Лапин понимал, что это обычная зависть и на неё не стоит обращать внимания. Понимал – но всё равно принимал близко к сердцу.

Ещё подростком он уяснил, что так его семья расплачивается за карьеру отца. Всегда сопровождающим тебя шепотком за спиной, сплетнями и вообще пристрастным отношением. Это давление он испытывал с детства, и оно не могло не сказаться на его характере.

Английская диссертация Лапина называлась «Методология социально-антропологического анализа поколенческой динамики». Коллеги говорили, что в ней были интересные для дисциплины идеи, и Юрию Александровичу предложили позицию постдока в одном из университетов США.

В Америку Лапин ехать не захотел. Тогда Козловских, по просьбе Лапина-старшего, взял Юрия Александровича на кафедру социологии. Менее чем через два года он стал её заведующим.

Антон Максимович Козловских считал себя прогрессивным человеком, поэтому легко согласился трудоустроить новоиспечённого кембриджского доктора – с одним условием: Лапин должен перевести диссертацию на русский и защитить её уже как российскую докторскую.

На вялые протесты Юрия Александровича ректор не обращал внимания. Его аргументация была проста и убедительна:

– Здесь тебе не Кембридж!

«Здесь вам не Кембридж… – надо повесить эту фразу крупными буквами при входе в Речегорский университет», – с усмешкой подумал Лапин после того разговора. – А то вдруг кто-нибудь перепутает.

Лапин понимал, что квартира в центре города на берегу Реки и хорошая иномарка, подаренные отцом, были способом удержать его в Речегорске. Лапин-старший предполагал, что после Англии сыну будет психологически тяжело жить здесь и он обязательно захочет вернуться на Альбион. Поэтому отец стремился создать для него такой уровень бытового комфорта, с которым было бы трудно расстаться.

Лапин вернулся не из-за квартиры и машины – из-за отца. Тот очень скучал без него и хотел, чтобы сын жил в родном городе. Лапин-младший это понимал. Он не только любил отца, но и относился к нему с огромным уважением. Как раньше Александр Григорьевич полностью поддерживал стремление сына учиться в Англии, так потом он хотел его возвращения домой.

Было и ещё одно обстоятельство. Лечащий врач по большому секрету рассказал Лапину и его матери о прогрессирующей онкологии Александра Григорьевича. Лапин-старший умер полгода назад.

 

Машина свернула вправо на дорогу, ведущую вверх по склону. Там, «на горе», светло-серым приплюснутым кубом возвышался Речегорский государственный университет, обдуваемый степными ветрами.

Основное здание университета, вобравшее лучшие черты позднесоветского архитектурного модернизма, не было лишено скуповатой элегантности проектов семидесятых годов. Верхнюю часть фасада в виде колоссального панно украшали восемь барельефов. Лапин хорошо помнил, как четверть века назад, ещё будучи студентами, они спорили, кто же там изображён. По Ломоносову, Толстому и Пушкину вопросов не было. Ясность отсутствовала относительно других лиц – то ли Менделеева, то ли Достоевского и ещё трёх неопределённых мужиков.

Справа от основного здания располагалась библиотека, а в самом низу, у подножия горы, – десятиэтажное общежитие. Генеральный план университета изначально предполагал лабораторный корпус, плавательный бассейн и ещё одно общежитие, но всё это кануло в Лету вместе со страной развитого социализма.

Тем не менее идея университетского кампуса, возвышающегося над Рекой в географическом центре города, всё же воплотилась – правда, немного в стилистике кафкианского «Замка». До университета было мучительно сложно добираться общественным транспортом. Наверх приходилось взбираться пешком, что в метель и гололёд превращалось в настоящее испытание. Зато из окон открывалась захватывающая панорама Реки и Заречья с его живописными дубравами и ериками.

Юрий Александрович впервые вошёл в это здание в 1989 году – на подготовительные курсы – и сразу понял: это его место. Запах свежей паркетной доски в аудиториях, мраморные ступени, поглощающая шум плитка в коридорах, просторные рекреации с деревянными нишами в оконных проёмах – всё это ассоциировалось с чем-то современным и устремлённым в будущее. Разительное отличие от других речегорских вузов с их сталинской архитектурой сороковых и пятидесятых.

Это был один из последних классических университетов, основанных в СССР. МГУ, ЛГУ и другие большие университеты Союза щедро делились с ним книгами и молодыми кандидатами наук – выпускниками ведущих научных школ страны.

 

В этот раз Учёный совет впервые проводился не в обычном зале заседаний, а в только что отстроенном здании новой библиотеки. Возводившийся четверть века «храм книги» морально устарел уже к моменту сдачи в начале этого года. Тем не менее, ректор Козловских был невероятно горд, что именно при нём этот опостылевший всем долгострой наконец завершился. При входе в библиотеку народ встречала бронзовая скульптура девушки, идущей вверх по книжным штабелям как по ступенькам. Это очевидно должно было олицетворять непреходящую роль книги на тернистом пути к диплому о высшем образовании.

В пахнущий свежей краской лекционный зал, озираясь, неуверенно заходили члены совета. Люди недоумевали, зачем вдруг приспичило проводить Учёный совет здесь, а не в обычном комфортабельном зале заседаний. Лапин занял место ближе к галёрке и с интересом наблюдал за прибывающими коллегами.

Будто преодолевая полосу препятствий, одетый, как всегда, в джинсово-кроссовочном стиле, в зал прошмыгнул худющий Володя Мельник, близкий друг Лапина, профессор и завкафедрой философии. Они вместе поступали на излёте перестройки и почти в одно время защитили свои докторские двадцать лет спустя.

– Привет, Юрик! «Цирк с конями начинает свою работу», – не без ехидства прошептал Володя на ухо Лапину.

– Кто тут кони?

– Кони мы, а Козловских – дрессировщик с кнутом, – гикнул Володя.

– Скорее тюлени. Знаешь, такие на тумбах, с шарами, – иронично заметил Лапин.

– Да-да, тюлени – это точно! – рассмеялся Мельник.

Ровно в десять, как генсек с членами политбюро, зашли в зал ректор с проректорами. Антон Максимович в свои шестьдесят пять выглядел очень неплохо. Среднего роста, подтянутый, всегда одетый в элегантный костюм, ректор был невероятно похож на Эркюля Пуаро из известного английского сериала. Такие же усики, залысина, глаза, походка и даже манера говорить – мягкая, с едва уловимыми южнорусскими интонациями.

Козловских любил повторять, что его роль ректора – сродни актёрству, только значительно сложнее, поскольку никогда точно не знаешь, какой спектакль от тебя ожидают в министерстве в отдельно взятый день. Сегодня Антон Максимович был одет в тёмный костюм, белую рубашку и бордовый галстук. Он и его первый проректор Игорь Николаевич Мухин зашли в президиум, но, вопреки обыкновению, не сели на свои места, а остались стоять с загадочным выражением на лицах.

Вдруг грянули барабаны и, ко всеобщему изумлению, в аудиторию маршевым шагом зашла знамённая группа. Бело-сине-зелёный штандарт Речегорского государственного университета торжественно нёс студент второго курса физического факультета, чемпион города по бальным танцам Лёша Зацепилов. Знамя с гербом вуза выносилось только по очень важным датам, и собравшиеся гадали, что такого значимого отмечают сегодня.

– Юрик, ты что-нибудь понимаешь? – нервно прошипел Володя. Лапин только озадаченно качнул головой.

Как только стихли барабаны и знамённая группа по стойке смирно заняла место справа от стола президиума, тут же зазвучал гимн Речегорского государственного университета. Слова гимна лет тридцать назад написала Элина Подорожникова – бессменный профессор кафедры русской филологии. Припев завершался словами: «Наш Речегорский универ-сите-ет!», – в самом конце нота взмывала резко вверх. Члены совета начали подпевать. Лёгким фальцетом с энтузиазмом вытягивала стоявшая слева от Мельника и Лапина декан биологического факультета Валентина Тихоновна Мальцева.

– «Суро-овые го-оды ухо-одят…», – давясь от смеха прошептал Володя.

– «Пропал дом…», – подхватил Лапин.

– Юрик, нас сейчас отсюда выведут.

– Сам начал.

После гимна ректор вышел к трибуне.

– Дорогие коллеги! За те двадцать лет, в течение которых мне выпала большая честь быть ректором Речегорского госуниверситета, мы достигли серьёзных успехов в научно-исследовательской и образовательной сферах. Наш вуз стремительно вошёл в двадцать первый век, и нам не стыдно ни перед другими университетами, ни перед нашим министерством. За прошедшие годы увеличилось число научно-исследовательских институтов и программ. Наш университет стоит на переднем крае науки. В вузе запущена и успешно функционирует лаборатория наноматериалов. Мы активно исследуем новое направление в экономической науке – наноэкономику. Нами предложен и плодотворно разрабатывается новый раздел в экономической теории – экономическая генетика. Мы, коллеги, первые в стране, кто додумался до такого! Ну и, наконец, это прекрасное здание, в котором мы сейчас находимся.

Присутствующие вяло поаплодировали.

– Мы увеличили набор студентов на тридцать процентов, – продолжал ректор.

– Сейчас скажет про презентации с мультяшным эффектом, – шепнул Лапин.

– Профессорско-преподавательский состав прошёл обучение за счёт университета современным технологиям учебного процесса, и теперь все умеют делать компьютерные презентации, – бодро рапортовал докладчик.

Тут Козловских оторвался от бумажки и посмотрел в зал.

– Но некоторые представители профессорско-преподавательского состава всё ещё не используют эффект анимации в своих презентациях, хотя я неоднократно подчёркивал, что современный студент хочет видеть всё многообразие визуальных средств подачи материала на лекциях. Отдельные коллеги продолжают упрямиться. – Антон Максимович с укоризной посмотрел в зал.

– Понял? Это про тебя, Юрик, – давясь от смеха прошептал Мельник.

– Да знаю, – усмехнулся Юрий Александрович, вспоминая, как на одном из совещаний Козловских при всех пожурил Лапина за его невнимание к мультяшным аспектам презентаций.

Зал тихо внимал речи Козловских. Все прекрасно знали фирменный стиль ректора. Правда, немного необычно звучал акцент на достижениях последних двадцати лет. Всё прояснилось через несколько минут.

– Поэтому лично мне есть чем гордиться… Я ухожу с поста ректора со спокойным сердцем.

Антон Максимович выдержал театральную паузу и, довольный произведённым эффектом, оглядел ошеломлённый зал.

– Да, я решил не выдвигаться на следующий срок. Дорогу молодому поколению, как говорится. – Козловских покосился на Мухина.

– Но я не ухожу далеко. С министерством согласовано моё назначение президентом университета.

 

Барную стойку ресторана «Распрягай!» украшала деревянная скульптура сидящего на дубовой бочке казака. Из одежды на нём были только шапка, ружьё и сабля. Фигура голого казака на бочке с вином была заимствована с печати Войска Донского и символизировала упор заведения на казачью кухню. Над баром крупными буквами красовалась надпись: «С друзъяками в любомъ краю ты казакъ, а безъ друзъёв кабель Дохлый».

Лапин как-то поинтересовался, почему слово «Дохлый» написано с большой буквы. «Так повелось», – пожимая плечами ответил одетый в казачий костюм официант. Лапин был здесь завсегдатаем – ему нравилась вкусная еда и атмосфера заведения.

– Ну что, теперь Мухин – исполняющий обязанности до избрания нового ректора, – задумчиво произнёс Юрий Александрович, чокнувшись по первой с Володей Мельником.

Друзья зашли в «Распрягай!» хорошенько обмозговать сложившуюся ситуацию.

– Он же и будет новым, – разливая по второй, заметил Володя.

– Не слышу ноток оптимизма – ты разве не рад? – с улыбкой спросил Лапин, нанизывая на вилку селёдку с варёной картошкой.

– Юрик, да рад – не рад, не знаю. Ты как на это смотришь?

– Мы ещё вспомним Козловских с тоской по хорошим временам – вот как я на это смотрю.

Водка шла хорошо под грибочки и селёдочку. В предвкушении ещё лучшего прохождения под горячее друзья опрокинули очередную стопку. Подали судака в белке с картофельным пюре и солёным огурцом. «Под горячее» друзья заказали вторую бутылочку – вслед быстро улетевшей первой.

– Чёрт – напьёмся же, а завтра на работу, – хмыкнул Лапин, плеснув ещё по одной.

– Да ладно, Юрик! Завтра весь универ придёт с бодуна. Народ будет ходить по кафедрам похмеляться.

– Так, а вообще, за что пьём-то? Празднуем или поминки справляем?

– Ни то, ни другое. Пьём за что-то новое. За движуху. Хочется каких-то изменений. Двадцать лет были при одном и том же. Люди хотят перемен. Как у Цоя, помнишь, – «перемен требуют наши сердца», – неожиданно серьёзно ответил Володя.

– Перемены с Мухиным? Ты это серьёзно?

– Юрик, ну не совсем. Но что-то же поменяется.

Лапин организовал по свежей стопочке.

– Разумеется, Козловских тоже любит деньги, но для него хорошая идея дороже денег. При всех «но», о которых мы знаем. Для него наука всё-таки на первом месте. А Мухин эту нашу, с позволения сказать, науку видел в гробу в белых тапочках.

– Какая наука, такие и тапочки. Или, скорее, гробик, – усмехнулся Мельник.

– Ну тогда за гробик!

– За него, Юрик! Не чокаясь! – друзья с хохотом выпили ещё по одной.

Заиграл баян. «Верила-верила-верю-ю, верила-верила я-я-я, но никогда не поверю-ю, что ты разлюбишь меня-я-я…», – раскачно пела румяная дивчина в казачьем костюме.

На небольшом подиуме возле бара началась вечерняя музыкальная программа. Молодой парень-баянист лихо выворачивал меха, потряхивая головой в такт музыки. Лапин загляделся на эту пару.

– О чём задумался, Юрик? Давай лучше выпьем. За всё хорошее!

– Да я вот о чём думаю. – Лапин набулькал очередную порцию. – Но ты не думай – я не сошёл с ума.

– Говори!

– А не выдвинуть ли мне свою кандидатуру на выборы ректора?

– Хорошая водка… – Володя махом опустошил рюмку. – Юрик, я ценю твоё чувство юмора.

– Да нет, я серьёзно, – ответил Лапин, отправляя в рот кусок селёдки. – Хочу попробовать. Мысли кое-какие. Есть что предложить «городу и миру», так сказать.

Володя покрутил головой.

– Юрик, ты не обижайся, дружище, но ты уверен, что «город и мир» хочет услышать твои мысли? Помнишь, что сказал Козловских: «Здесь тебе не Кембридж». Юрка, и он прав, по большому счёту. Ты хочешь сделать из нашей богадельни Кембридж?!

– Да ладно, богадельня. Нормальный университет. Он же был первоклассным вузом, когда мы поступали. Ты же помнишь… ну в самом деле!

Мельник оторвался от судака и пристально посмотрел на друга.

– Был первоклассным, Юра. В далёком девяностом, когда мы поступали. Всё ушло. Ничего не осталось. Я вчера курил в подвале с Барановым, помнишь профессора, он у нас ещё на подготовительных курсах читал. Так вот он мне говорит: «Володя, у нас сейчас всё «как бы». Вроде мы и профессора, но какие мы, к чёрту, профессора с такой зарплатой и лошадиной нагрузкой. Мы «как бы» профессора. Играем в игру, где мы изображаем профессоров, пытаясь убедить в этом самих себя. И даже где-то убеждается. До первого зарплатного квитка и окрика Козловских: «Радуйтесь, что не в шахте работаете». Ты вот мне скажи, в Кембридже часто профессорам этой фразой в морду тычут?.. Давай лучше накатим.

– Давай… Вот это «как бы» – я с этим отчасти соглашусь. Но люди же остались. Которые могут и хотят не «как бы». «Как бы» пошло с середины девяностых…

– Сразу после девяносто первого началось «как бы», Юра.

Лапин рассмеялся.

– Заметь – не я это сказал. Из моего рта это воспримут как поклёп советского номенклатурного сынка на постсоветскую действительность, а тебе можно. Эх, чёрт возьми! Ну не так же всё плохо. Не сгущай.

Юрий Александрович задумчиво посмотрел на артистов.

– Хочу попробовать. Да и вообще, хочется личного роста. Считай меня карьеристом.

– Ты не карьерист, Лапин. Если бы ты был карьеристом, то работал бы в администрации области, а не в образовании. С твоей-то фамилией. Честно говоря, я не понимаю, что ты тут делаешь. Ну вообще, я имею в виду. У тебя английская степень. Не осточертело бесконечно переделывать учебные планы, заниматься всем этим бредом в виде учебно-методических комплексов, паспортов компетенций, фондов оценочных средств и прочей хрени?

– Осточертело, Вова. Аж зубы сводит, как осточертело… Поэтому я и хочу стать ректором. На коллегии министерства предложить прекратить это бумажное безумие.

Мельник закатил глаза.

– О чём ты! Это бесполезно! И ректором тебе не дадут стать.

– А вдруг. Хочу попробовать. «Лучше сожалеть о том, что сделано, чем о том, что не сделано», – банальная фраза, но как раз мой случай. Мне хочется роста. Я чувствую в себе силы. И есть желание реализовать своё видение университета. Что в этом плохого? Что здесь не так?

– Юрик, «не так» то, что у нас так не делается. У нас тебя двигают. Дают разрешение на карьеру. А ты хочешь сам… Это в ваших Англиях всяких так, а у нас по-другому. Отца твоего так двигали. Он же не сам просился.

– Слушай, Володя, брось вспоминать, как было при Союзе. Той страны больше нет. То, что сейчас, – абсолютно антисоветское во всём. Но как только надо обосновать, почему ты не можешь куда-то выдвигаться, кем-то стать, то вытаскивают из нафталина этот аргумент: «Ну ты же понимаешь, старичок, вот твой отец, – ты же помнишь, как их двигали…». Играют на моём уважении к папе. Классическая манипуляция! И ты туда же.

– Ладно-ладно, не обижайся! Я же за тебя, Юра. Я же специально выкладываю их аргументы. Они же тебе в нос именно их и будут тыкать. Мухин, я имею в виду.

– Кстати, если уж зашла речь об отце, то ведь он хотел, чтобы я стал ректором. Мне он никогда этого не говорил. Мама недавно рассказала. Как раз когда я заявил, что всё надоело и хочу в Англию. Она убеждена, что глупо и бездарно уезжать заграницу, если не достиг своего потолка на родине.

– Опа! Юрка! Я понял! Ты хочешь, чтобы тебя бортанули с ректорством. Доказать матери, что ты достиг здесь своего потолка и со спокойной душой свалить в Англию!

– Щщщщ! Только об этом никому, – рассмеялся Лапин.

Друзья благополучно расправились со второй бутылкой и заказали по чашке кофе.

– То, что ты сказал, – есть такое, – задумчиво произнёс Лапин. – Хочу закрыть гештальт, как сейчас модно говорить. Доказать самому себе, что здесь у меня всё. Тупик. И уехать со спокойной душой.

– Юрик, давай еще по пятьдесят коньяку под кофе.

– Господи, Вовик, ну давай. Завтра тяжело будет… Но разговор хороший.

«Ра-аспряга-айте, хло-опцы, ко-оней…», – артисты запели свою коронную песню. Это означало, что надо было доедать и допивать, поскольку ресторан закрывался на ночь.

– Юр, ты знаешь, я вот что тебе скажу… А попробуй, чёрт его дери! Пошерудим корягой в болотце.

Володя отхлебнул кофе.

– Слушай, а вдруг станешь ректором? Ну вот вдруг ты окажешься в бюллетене и большинство конференции сотрудников зайдёт в кабину для тайного голосования и выберет тебя.

– Ага, «кандидата от народа».

– Ну «кандидат от народа» из тебя ещё тот… Но вдруг? Что ты будешь делать?

– Вова, как говорят стюардессы перед взлётом: «В маловероятном случае приводнения – спасательный жилет и свисток для привлечения внимания находятся под вашим креслом». Вот в маловероятном случае моего избрания – надену жилет и буду свистеть в свисток, – ухмыльнулся Лапин. – А если серьёзно – буду бороться по-настоящему. Если вдруг по какому-то фантастическому сценарию я стану ректором, то буду пытаться продвинуть свои идеи на коллегии министерства. Если нет – пишу по собственному желанию и через две недели улетаю в Лондон. Виза «высококвалифицированного специалиста» у меня есть. Вот и всё.

– У тебя хоть есть куда улететь, – вздохнул Мельник. – Завидую белой завистью.

– Вова, ну тут я сам много работал в этом направлении, ты же знаешь.

Юрий Александрович тяжело вздохнул.

– Когда в том приснопамятном августе девяносто первого отца выкинули из его кабинета в главном здании с колоннами, я вдруг понял одну очень простую вещь. В нашей стране ты можешь долго выстраивать честную карьеру. Получать ордена. Дойти до самых верхов. Но наступит день, когда твоя страна, невзирая ни на какие твои заслуги, бросит тебя мордой об асфальт. И все те, кто буквально вчера заискивающе глядели тебе в глаза и клялись в вечной преданности, сегодня отвернутся. Вот этот незатейливый вывод о нашей жизни буквально прошиб тогда мой мозг. Как же всё это было мерзко…

– И ты стал искать стипендию для учёбы в Англии – я помню, Юра. Ну у тебя есть хоть какой-то план? Тебя же в министерстве сразу зарубят.

– Слушай, ну как раз это я могу попытаться решить. Попробую использовать старые семейные связи – вдруг сработает. Задача минимум, она же максимум – пройти согласование в министерстве. Это уже будет большой удачей. А там дальше – как повезет.

– И это правильно! «Кандидат от народа», вы наш, – хихикнул Мельник.

– Да ладно, хоть ты не ёрничай – желающих и без тебя будет навалом.

– Да я любя, Юрик! Ты же знаешь! Ну что – за успех нашего безнадёжного предприятия!

– За него!

 

– Вы любите сюрпризы, Юрий Александрович, – улыбнулась Анна Сергеевна Веденина, садясь на переднее сиденье автомобиля. Лапин обычно заезжал за ней по пути в университет.

Веденина работала профессором на кафедре у Лапина всего пару лет. До того она десять лет была проректором Речегорского университета. А совсем до этого – секретарём по идеологии Речегорского горкома КПСС. Она любила и умела работать с людьми, за что её вполне заслуженно двигали вверх по партийной лестнице.

В личной жизни Анны Сергеевны было всё просто – она жила одна. У Ведениной были отличные карьерные перспективы уйти на повышение в ЦК, но август 1991-го поставил на этом жирный крест. Анна Сергеевна к тому времени успела защитить кандидатскую по научному коммунизму в Академии общественных наук при ЦК КПСС, поэтому после запрета партии смогла достаточно легко уйти доцентом в университет. Благодаря своим мозгам, старым связям и организаторским способностям Веденина быстро стала проректором и защитила докторскую.

Два года назад приказом ректора её должность проректора сократили, машину с водителем отобрали. Истинную причину в традициях Речегорского госуниверситета, разумеется, объяснять не стали. Впрочем, эта причина лежала на поверхности. В связи с приходом в область нового губернатора потеряла должность зама губернатора давняя подруга Ведениной. Таким образом, необходимость держать проректором Анну Сергеевну отпала. Она осталась просто профессором на кафедре у Лапина.

Веденина как-то попросила Лапина захватить её по пути в университет. С тех пор это стало традицией. Юрий Александрович не возражал. Наоборот – ему было в удовольствие поболтать с Ведениной по дороге на работу. Анна Сергеевна, на правах старшего товарища, всегда могла дать дельный совет. Лапин помнил, какого высокого мнения о ней был его отец, поэтому в доверительной манере мог позволить себе обсуждать с ней разные деликатные вопросы по работе.

– Как неожиданно заседание кафедры, – продолжила разговор Анна Сергеевна. – Что-то случилось?

Лапин действительно вчера обзвонил всех членов кафедры с просьбой собраться в десять часов сегодня на заседание.

– В общем да, – вздохнул Юрий Александрович, – я решил выдвигаться на должность ректора. Буду просить рекомендацию кафедры. Вот, собственно, и всё.

Веденина сжала губы и посмотрела в окно.

– Я именно этого и ожидала. И боялась.

– Почему боялись?

– Я вас очень хорошо понимаю, Юрий Александрович. Вам всё осточертело. Вам скучно. Вы хотите роста. Сколько вы уже завкафедрой? Пять с лишним лет? Вам сорок один. У вас есть, как говорится, здоровые амбиции. Вы умеете руководить. В этом смысле гены у вас хорошие.

Веденина натужно улыбнулась.

– Но, Юрий Александрович, вы же понимаете, что Мухин вас не пустит. И он будет вас ломать через кафедру. Первое, что он сделает – нанесёт удар по кафедре, по всем нам. Поверьте моему аппаратному опыту. Он будет вас ломать угрозой слияния кафедры. С кем угодно. С политологией или философией – неважно. Вы же давно работаете в нашей системе. Прекрасно знаете, что у нас делают, если надо освободиться от человека, которого нельзя уволить. Сокращают структуру. Или реорганизуют. Так испокон веков у нас в стране. И вы ничего с этим не сделаете. Это система. Вы сейчас идёте против неё и нас всех угробите в угоду своим карьерным устремлениям… Извините меня, но я должна была это сказать.

Веденина сняла очки и начала елозить платком по линзам.

Лапин сосредоточенно вёл машину.

– Всё, что вы сейчас сказали, Анна Сергеевна, я прокручивал в голове миллион раз. Я отлично понимаю, что бить по мне будут через кафедру. Но всё-таки есть какие-то ограничения. Он просто так не может расформировать или слить кафедру своим приказом исполняющего обязанности ректора. Для этого требуется решение Учёного совета, предварительное согласование на совете факультета и тому подобное. Для этого нужно время, и до выборов ректора этим точно никто заниматься не будет. А потом необходимость в этом отпадёт. Если я стану ректором, кафедра, разумеется, сохранится. Если Мухин – то тогда зачем ему это? Он уже ректор. Успокоится. Месть? Зачем? Лишние телодвижения, а он не любит лишних телодвижений – мы его хорошо знаем. Всё, чем ограничится – это угрозы и топание ногами. Но это надо перетерпеть, и ничего не будет. Такая моя логика. Я не прав?

– В логике здравого смысла – правы, – усмехнулась Анна Сергеевна. – Но я исхожу из логики Мухина. А в этой логике – соберут заседание совета факультета за один день. А на следующий – большой Учёный совет. И привет горячий.

– Хорошо, но ведь есть министерство. Это же всё будет выглядеть как расправа над кандидатом в ректоры. Ну не может не вызвать вопросы в министерстве.

– Я вас умоляю, – рассмеялась Веденина. – Такие вещи нормально решаются через начальника департамента – того, кто будет заниматься бумагами из Речегорска. Мухин сам поедет к нему и всё будет хорошо. Для Мухина.

– Слушайте, ну сейчас двадцать первый век всё-таки. Интернет есть – я же могу написать министру напрямую и рассказать о травле кандидата.

– Тогда ваше слово будет против слова Мухина. Он исполняющий обязанности ректора. Кого министр скорее послушает? Тем более, судя по всему, у Мухина уже есть поддержка министра. Козловских об этом, конечно, позаботился. Всё уже решено наверху, Юрий Александрович! Не будьте таким наивным!

– Я не наивный, – с лёгкой обидой в голосе ответил Лапин.

– Простите, я не хотела вас обидеть. Я просто не хочу, чтобы вы сами оказались в нелепой ситуации и всю нашу кафедру погубили.

Несколько минут ехали молча.

– И всё-таки мне кажется, что вы перестраховываетесь, Анна Сергеевна. Слишком много телодвижений. Мухин вряд ли будет заморачиваться. Он слишком вальяжен для этого. Это моя калькуляция.

– Не знаю. Может, вы и правы… В любом случае должна вас предупредить, что я голосовать буду «против». На кафедре же будет тайное голосование? Вот я опущу бюллетень «против». Но буду сидеть молча и ничего плохого не скажу. Уж извините. Давайте рассматривать мой голос «против» как возможную прививку от расправы над кафедрой. Не думаю, что поможет, но, если что – я хоть как-то попытаюсь это использовать для спасения кафедры. Тряхну, так сказать, песочком, – усмехнулась Веденина.

– Спасибо за откровенность, – улыбнулся Лапин. – Ну и отдельное спасибо, что хотя бы не будете выступать против. Мне импонирует ваша честная позиция.

– Это был стиль вашего отца… Вы же не будете меня гнобить после этого?

– Нет, конечно! У меня же кафедры не будет, как вы сказали. – Оба рассмеялись.

– Вы знаете, Юрий Александрович, повторюсь, что я вас очень хорошо понимаю. И даже сочувствую, в известной степени. Вот абсолютно честно говорю.

Веденина посмотрела куда-то вдаль.

– У меня есть близкая подруга. Очень близкая. Она тоже когда-то, вот прям как вы сейчас, куда-то стремилась, хотела карьеры. Пыталась всем доказать, что она может лучше других. И, наверное, действительно могла.

– И что с ней стало?

– А ничего. Её обломали. Или она обломалась, лучше сказать. Очень хотела. Но обстоятельства сыграли против неё. Кстати, вот она вас сейчас точно бы поддержала… Какой замечательный день сегодня. Настоящая весна.

 

Заседание кафедры прошло так, как Лапин и задумывал. Председательствовала заместитель Лапина – доктор социологических наук, профессор Ираида Марковна Плужникова. Лаборант кафедры Ирина быстро распечатала бюллетени с фамилией Лапина. Из четырнадцати бюллетеней против выдвижения оказался только один – очевидно, Ведениной. Анна Сергеевна, как и обещала, всё заседание сидела молча. Эти бюллетени с явочным листом и протоколом заседания Лапин понёс сдавать в отдел кадров. Заявление на выдвижение на пост ректора и программу кандидата он подготовил ещё вчера вечером.

Начальница отдела кадров Любовь Дмитриевна Калядина завизировала документы, поставив свою подпись на обратной стороне заявления.

– Вы уверены, Юрий Александрович? – растерянно поинтересовалась Калядина, явно обескураженная поступком Лапина. – Вы всё хорошо взвесили?

– Да, Любовь Дмитриевна, всё хорошо взвесил, – ответил Лапин, забирая копию завизированного заявления.

– Я должна буду сообщить Мухину, вы же понимаете?

– Конечно. Я готов.

– Ох… Ну я пошла к нему.

– Удачи!

– Ах, Юрий Александрович… это я должна вам её пожелать.

 

Лапин гадал, успеет ли он дойти до кафедры перед тем, как позвонит Мухин. «Не успел», – подумал Юрий Александрович, вытаскивая из кармана зазвонивший мобильник.

 

– И что это значит? – Мухин кивком указал на бумаги Лапина, только что принесённые Калядиной.

– Хочу принять участие в выборах ректора, Игорь Николаевич.

Мухин буравил Лапина удивлённо-озадаченным взглядом человека, который никак не мог понять, как тот посмел – и стоит ли поставить наглеца на место сейчас же или дать ему ещё немного помучиться.

– Зачем вам это, Юрий Александрович?

– Хочу попробовать себя в роли ректора. У меня есть своё видение, и я чувствую в себе силы.

– Так… Ну вот что. Давайте не будем ссориться. Забирайте свои документы, а я для вас что-нибудь придумаю. Что вы хотите?

– Игорь Николаевич, я не хочу с вами ссориться, при чём тут это. Просто хочу принять участие в выборах. Имею на это право. Я прошёл путь от старшего лаборанта до завкафедрой. Я доктор наук, профессор. Прошёл, как говорится, все ступеньки. Всё логично.

– Мы вас не утвердим в качестве кандидата на Учёном совете – вы его должны пройти для начала, – продолжил свои аргументы Мухин.

– А почему Учёный совет меня не утвердит? Есть какие-то формальные основания?

– Вы не проходили повышение квалификации руководящих кадров высшего образования. – Мухин вальяжно откинулся на спинку кресла и снисходительно ухмыльнулся. – А я проходил – в Школе ректоров Сколково.

– Этот пункт является пожеланием министерства, но не обязательным условием, – парировал Лапин. Он накануне специально ещё раз пролистал закон и комментарии к нему. – Нет такого обязательного требования ни в законе, ни в инструкции нашего министерства. В любом случае – пусть Учёный совет и решит, регистрировать меня кандидатом в ректоры или нет. Решит мне отказать, ну, значит, так тому и быть.

– До голосования на совете дело не дойдёт. Вы сейчас заберёте своё заявление, и я забуду, что это вообще было, – с металлом в голосе сказал Мухин.

– Нет, Игорь Николаевич, я ничего забирать не буду. Меня выдвинула кафедра, – приглушённо-уверенным тоном произнёс Лапин.

– Если вы не заберёте заявление, пострадает кафедра. Мы просто объединим её с кафедрой политологии. Вы же не хотите, чтобы коллеги вас помнили как человека, который уничтожил кафедру?

Лапин сжал губы.

– Вот как! То есть вы мне угрожаете уничтожением моей кафедры?

– Я не угрожаю, а предупреждаю о последствиях.

– Я ничего забирать не буду. Пусть Учёный совет решает. Я сам заявление не заберу.

После этих слов Лапин встал и молча вышел из кабинета.

«Кто он такой! Кем себя возомнил!», – Юрий Александрович прокручивал в голове только что состоявшийся разговор с Мухиным.

«Не поддавайся! Стой на своём!» – возбуждённо твердил он про себя.

 

Известие о появлении неожиданного претендента на должность ректора мгновенно облетело все подразделения Речегорского госуниверситета.

В коридоре Лапин столкнулся с Ольгой Грезневой, своей давней знакомой и доцентом кафедры романской филологии.

– Юрка! Ну ты даёшь! Все уже в курсе! Это очень круто!

– Спасибо, Оля! А что народ говорит?

– Все в крайнем удивлении, – весело подмигнула Ольга. – Ты понял? – добавила она со смехом.

– Да понял. А что говорят?

– Мало что говорят. Пока театральная пауза.

– Ну одобряют или нет? Как сама думаешь?

– Я одобряю. Народ не особо на этот счёт распространяется. Ты же знаешь наших... Каждый себе на уме.

– Ладно, посмотрим, как всё пойдёт, – улыбнулся Лапин.

Он, в принципе, знал, что коллеги в большинстве к нему относились неплохо. Ценили интеллигентность, отсутствие снобизма и профессионализм. Хотя, разумеется, были и те, кто считал Лапина «избалованным сынком номенклатурного отца, которому всё в этой жизни досталось слишком легко». Но он не представлял, как будут реагировать на этот его конкретный поступок.

Час спустя Володя Мельник прислал смс: «Поздравляю! Ты уже в новостях». Информация о выдвижении Лапина появилась в популярном речегорском интернет-издании.        

 

Лапин зашёл к матери – посоветоваться.

Квартира первого секретаря занимала половину верхнего этажа отдельного подъезда «обкомовской» семиэтажки в уютном квартале центра города, на берегу Реки. В советское время в том же подъезде располагался круглосуточный пост милиции. Лапин-старший шутил, что «они охраняют не нас, а телефон ВЧ-связи в квартире».

«Вертушку» сняли сразу после августа девяносто первого. Сначала связь просто отключили. Вежливый мужской голос в трубке извинился и сослался на указ Ельцина. Потом пришёл тот же улыбчивый майор КГБ, который когда-то руководил установкой телефона с гербом Советского Союза на диске. Вместе с аппаратом правительственной связи открутили от стены и прилагавшуюся к нему опечатанную металлическую коробку. Тогда же убрали и милиционера. Остался только толстый свинцовый кабель, заботливо перерезанный офицерами госбезопасности перед уходом.

 

– Полнейшее безобразие! Да что у вас там творится!

Реакция Екатерины Владиславовны Лапиной на рассказ сына была эмоционально-резкой.

– Это даже не манипуляция, это уже самый натуральный шантаж! Заставлять тебя забрать заявление, играя судьбой кафедры…

У Екатерины Владиславовны до замужества складывалась успешная комсомольско-партийная карьера. Она сама была родом из Речегорска. Её дед – прадед Юрия Александровича – принимал активное участие в установлении советской власти в городе.

По окончании филфака Ленинградского госуниверситета Екатерина Владиславовна вернулась в родной город и довольно быстро стала секретарём обкома комсомола по школам. То была хрущёвская «оттепель». Время молодых и коммуникабельных профессионалов.

Лапина пыталась воспитывать сына в лучших традициях советской педагогики – что бы это ни значило.

Как-то, будучи уже аспирантом, Юрий Александрович застал мать за сосредоточенным чтением работ Сухомлинского, которые она давно не брала с полки.

– Зачем? – удивился он.

Екатерина Владиславовна на полном серьёзе ответила:

– Хочу понять, что же мы с отцом пропустили в твоём воспитании.

Родители Лапина познакомились ещё в речегорском обкоме комсомола. Екатерина Владиславовна уже была секретарём обкома, а Лапин-старший только начинал карьеру в аппарате. После их женитьбы тогдашний первый секретарь обкома партии поставил супругов перед фактом, что они должны решить между собой, кто продолжит номенклатурную карьеру, а кто уйдёт из системы. По неписаным правилам во избежание «семейственности» муж и жена не могли вместе работать в структурах партийной власти.

Юрий Александрович как-то спросил мать, не жалеет ли она о том, что бросила руководящую карьеру. Екатерина Владиславовна уверенно ответила: «Нет. Ни о чём не жалею».

«Утешительным призом» тогда стала должность директора школы, с которой она ушла вскоре после рождения сына в 1973-м, оставшись простым завучем и учителем русского языка и литературы.

Лапина хорошо понимала специфику руководящей партийной работы, поэтому Александр Григорьевич серьёзно относился к её мнению, хотя сама Екатерина Владиславовна никогда не навязывала мужу свою точку зрения. Если бы она не ушла из «системы», то могла бы, наверное, сделать неплохую карьеру в Москве. Например, стать заместителем министра, как её подруга Римма Ясная. Возможно даже и союзным министром, кто знает.

 

– Может, мне на самом деле забрать своё заявление и дело с концом?

– Ни в коем случае, сын. Тем более после этого разговора нельзя забирать.

– А если они реально кафедру сольют?

– Не сольют, это первое. Второе. Сейчас даже если ты откатаешь назад, всё равно ты теперь для Мухина враг. Я знаю этот типаж. Рано или поздно он какую-нибудь гадость тебе обязательно сделает. Третье. Даже если предположить, что они уничтожат твою кафедру, ты должен выбросить из головы мысль, что это ты виноват. Как это называется – забываю новомодное слово…

– …виктимблейминг.

– Да, вот он самый!

Екатерина Владиславовна отмеряла ровные шаги по просторной кухне.

– Ты ничего не нарушаешь, всё делаешь в рамках закона и инструкций. Вся твоя вина – что ты хочешь реализовать себя в управлении университетом. Вот и всё. А вот они используют недозволенные приёмы.

Лапина вдруг остановилась.

– Есть ещё пункт четвёртый, – выдохнула Екатерина Владиславовна. – Возможно, самый важный в моральном смысле. И это уже касается не только тебя, но и твоего отца. Точнее, памяти о нём.

– Что ты имеешь в виду?

– А вот что…

Екатерина Владиславовна продолжила сосредоточенно ходить из угла в угол.

– Твоему отцу не дали достичь своего потолка – вытолкнули из власти. Загубили карьеру на самом взлете. Ему был только пятьдесят один. Он был одним из самых умных… Да просто одним из лучших из всей той когорты ЦК… И ладно бы он сам наломал дров, и его сняли с постов за дело. Так он пострадал ни за что! Твой отец просто оказался жертвой контрреволюции. Вот как я это определяю.

Лапина села за стол.

– И теперь какие-то… возомнившие из себя чёрт знает что, пытаются с его сыном сделать буквально то же самое! Отца им было мало! Теперь надо испортить жизнь сыну! Уже тебе не дать достичь своего потолка.

Екатерина Владиславовна отодвинула стул.

– Я не позволю вытолкнуть сына! С них довольно того, что они сделали с его отцом!

Лапин в изумлении смотрел на мать.

– Кроме того, – немного успокоившись продолжила Екатерина Владиславовна, – этого хотел и твой отец. Чтобы когда-нибудь ты стал ректором университета.

– Мама… Вот это было сильно!

Екатерина Владиславовна резко выдохнула.

– Слушай… У меня есть идея.

– Какая?

– Сейчас позвоню Римме.

– Думаешь, Феликсовна может как-то повлиять?

– Не знаю, – вот и спрошу. В конце концов, она же не зря проработала десять лет заместителем министра высшего и среднего специального образования СССР!

Римма Феликсовна Ясная была подругой Екатерины Владиславовны ещё со времён студенчества в Ленинграде. Они учились на одном факультете, только Ясная была на два курса старше. Впоследствии Римма Феликсовна стала секретарём ЦК ВЛКСМ, что совпало со временем работы Лапиной секретарём обкома комсомола. В отличие от Екатерины Владиславовны Римме Феликсовне не надо было уходить из «системы» и с 1978 по 1988 годы она работала заместителем министра в союзном министерстве высшего и среднего специального образования.

 

Кабинет Петра Владимировича Серкова, ректора Речегорского медицинского университета, был отделан дубовыми панелями в стиле английской сигарной комнаты. Хозяин кабинета, импозантный мужчина слегка за шестьдесят, радушно приветствовал Лапина.

– Юра! Заходи! Как раз хлопнем вискарика.

Юрий Александрович зашёл к Серкову после визита к матери. Пётр Владимирович работал ректором с 1990 года. Лапин знал, что может довериться ректору меда и обсудить сложившуюся ситуацию. Кроме всего прочего Пётр Владимирович был председателем совета ректоров речегорских вузов – неформального ректорского клуба, довольно влиятельного в аппаратных делах. Серков был настоящим академиком, обладавшим хорошими связями в Москве не только в своём профильном министерстве здравоохранения, но и кое-где ещё. Вот об этом «кое-где ещё» Лапин тоже хотел поговорить.

– Ты не за рулём? – осведомился Серков, приглашая Юрия Александровича в комнату отдыха.

– Да нет.

– Тогда давай по пять капель.

Пётр Владимирович налил виски в массивные хрустальные бокалы.

– За конец рабочего дня!

Рассказ Лапина уложился в две порции скотча. Серков сосредоточенно слушал. В конце задал единственный вопрос:

– Ты мне скажи, ты хочешь стать ректором?

– Хочу.

– Тогда всё остальное не важно. Отбрось все твои переживания.

– Но я не хочу «идти по трупам».

– Да где ты там «трупы» увидел, Юра! – Серков разлил по третьей. – Ты хочешь карьеры – ну вот её и делай. «И это правильно», – с горбачёвскими интонациями прокомментировал ректор.

– А кафедра? А люди?

– Да что с ними случится! Ну не дети они, в конце концов. А ты не мамка за ними сопли вытирать. У тебя там все остепенённые?

– Ну да, кроме лаборанта. Три доктора наук, помимо меня.

– Отлично! Даже если кафедру сольют, никто их не уволит, поскольку очереди из желающих занять их место особо нет. Лаборанта, если уволят, в крайнем случае к нам сюда устрою. Кстати, чтобы твои на тебя криво не смотрели, шепни им на ухо, что в случае чего – я их всех могу устроить к себе. У меня вон целый гуманитарный этаж.

Серков сделал жест рукой.

– Уверен, что не придётся, но на всякий пожарный пусть знают. Тебе сейчас нужна их поддержка. И вообще – ты выброси этот свой интеллигентский подход, если хочешь карьеру. Мой тебе добрый совет.

– Я не то чтобы карьеру – я хочу реализации.

– Это называется «делать карьеру», товарищ Лапин, – рассмеялся Серков, – давай уж назовём вещи своими именами. И в этом нет ничего плохого. Отец тебе то же самое сказал бы…

– Кстати, давай помянем Александра Григорьевича. Умный был руководитель и человек хороший. Эх, ладно…

Пётр Владимирович достал шоколадные конфеты и нацедил очередную порцию виски.

– А что касается твоего Мухина… Ну грубовато, конечно, но тут каждый делает, как умеет. Место слишком привлекательное, видишь ли. Тем интереснее задача… Так, теперь давай о задаче. Что нужно от меня?

– Моральная поддержка и рекомендация от имени совета ректоров. Я боюсь, что будут проблемы с регистрацией меня кандидатом в ректоры на стадии подачи документов в министерстве.

– Ты имеешь в виду аттестацию в министерстве?

– Да, вот её.

Ректор повертел бокал, разглядывая вращение янтарной жидкости.

– Давай так: я подпишу рекомендацию на бланке медуниверситета как ректор и как председатель совета ректоров. Так будет проще, и не надо собирать совет ради этого. По аттестации в вашем министерстве я позвоню кое-кому. Должно сработать. Думаю, что «добро» на сохранение тебя в списке кандидатов я смогу обеспечить. Всё остальное – это за пределами моих возможностей. Голосование у вас, я имею в виду. Мухин их всех «зарядит» по полной против тебя. Ну хоть поборемся немного. А там кто знает… Твоя задача сейчас – добиться утверждения вашим Учёным советом тебя кандидатом в ректоры. Кстати, сколько там членов?

– В районе шестидесяти, кажется.

– Так, значит, конференция будет состоять из минимум ста двадцати одного делегата, так же?

– Сто двадцать пять.

– Ну да, члены Учеёного совета не должны составлять более половины всего состава конференции. Стандартная схема.

– Именно так.

– Давай сделаем вот что. Я пришлю по факсу на номер университета эту свою рекомендацию официально, чтобы письму присвоили номер, все дела. И дам тебе второй экземпляр на всякий случай. Тогда они будут обязаны подшить его в твоё дело перед Учёным советом и зачитать на самом заседании.

– А вдруг не подошьют?

– То есть как «не подошьют»!

Серков удивлённо вскинул брови.

– Я не хрен с бугра. Я дольше всех ректор – с 1990 года. Меня все знают. Я председатель этого нашего, прости господи, совета ректоров. Как они могут «не подшить»! Подошьют, куда они денутся… Так, давай ещё по маленькой…

Ректор плеснул в бокалы.

– Кстати, я благодарен твоему отцу. Тот его звонок министру определил мою судьбу осенью 1990 года. Иначе в моём кресле мог бы сидеть совсем другой человек. Так что, Юрий Александрович, считай, что я отдаю свой долг Александру Григорьевичу.

– Спасибо огромное, Пётр Владимирович!

– К тому же, Юра, я давно тебя знаю. Без проблем вижу тебя ректором. Как минимум.

Серков сделал паузу.

– Честно тебе скажу, что лично против Антона я бы играть не стал. Ну ректорская солидарность и всё такое. А этого Мухина я не знаю. Он мне никто… Так, теперь по конференции. Твои потенциальные сторонники – это как раз члены Учёного совета, они же делегаты конференции. Вот за эти шестьдесят человек есть смысл бороться. Остальные шестьдесят пять, от подразделений университета, – там сложнее.

– А почему члены совета могут проголосовать за меня? Их же будет обрабатывать Мухин?

– Потому что они будут тебя воспринимать как одного из них. И тебе надо это подчеркнуть, когда будешь свою речь толкать. Твоя задача, чтобы они спроецировали твою ситуацию на себя. Ну и кроме всего прочего они интеллигенция.

Серков с улыбкой посмотрел на Лапина.

– Как коты – сами по себе. Обработке мало поддаются. Поэтому с интеллигенцией надо дружить. Это даже товарищ Сталин понимал.

– Возможное исключение, – продолжал Пётр Владимирович, – проректора и деканы. Что Мухин им пообещает… Но не факт, что они будут его слушать. Совсем другое дело – представители от административно-хозяйственных отделов. Те точно сделают, как он скажет. Тут даже париться не надо. Поэтому все твои силы должны быть направлены на членов Учёного совета. Если у тебя есть какой-то шанс, то это они. А их почти половина конференции.

– Да, задачка. Но буду пробовать.

– Ну давай, за твою удачу! Пусть всё получится.

– Спасибо!

– А вообще удивительное дело. Твой отец тоже хотел улучшить систему изнутри. Ты ведь об этом. Так? Иначе зачем тебе сдалось это ректорство?

– Ну в общем так.

– Ох, Юрий Александрович! Ничего больше говорить не буду…

 

Поздно вечером Екатерина Владиславовна позвонила сыну.

– Я только что говорила с Риммой.

– Что Феликсовна?

– Хорошая новость. Она знает министра лично. Там бывших министров и замов иногда зовут на банкеты. В общем, я ей всё рассказала. В красках. Она возмущена до предела. Мы почти час разговаривали.

– И что теперь?

– Она пойдет сама к министру. Но, говорит, идти к нему есть смысл только после того, как придут документы из вашего университета. Речь о документах на кандидатов в ректоры, утверждённых Учёным советом. Где должно быть и твоё имя, разумеется. Так что сейчас надо, чтобы ваш совет утвердил тебя кандидатом. Вот так.

– Слушай, ну это здорово, мам! Передай Феликсовне от меня большое-пребольшое спасибо.

– Она, кстати, тебе тоже передавала привет и пожелала удачи. Сделает всё, что сможет, говорит.

– Старые комсомольские тётеньки вышли на тропу войны, – весело прокомментировал Лапин.

– А как иначе, сын? «Старые комсомольские тётеньки» ещё кое на что способны.

 

– Юрий Александрович, что там с отчётом по профориентационной работе? – декан факультета Репникова вызвала Лапина в свой кабинет на разговор.

– И вам доброе утро, Елена Леонидовна. Так рано ещё – только начало марта. Профориентационная работа в самом разгаре.

– Вот чтобы вам было проще отчитываться, поедете в Уручанск. Там в нашем филиале проведёте встречи со старшеклассниками. Это мой подарок вам для профориентационного отчёта. Не благодарите.

– Какой Уручанск! У меня сейчас куча дел. Я готовлю промежуточный отчёт по науке. И у меня глубинные интервью для книги в самом разгаре – вы же знаете. Я никак не могу ехать.

– Юрий Александрович, не вы один занимаетесь наукой. Мы тут тоже, знаете ли, иногда кое-чего пишем. И делаем параллельно отчёты, и стандарты третьего поколения, и УМК, и профориентационную работу. Кстати, вы переделали свою презентацию для Дня открытых дверей? Вам же Козловских сказал добавить эффект мультипликации. Сделали? Нет?

– Понятно. Мухин.

– Что вы сказали?

– Это же Мухин вам приказал вот это всё делать со мной.

– Юрий Александрович! Мы работаем на земле, а не летаем в облаках. Как некоторые. Кстати, вы подготовили предложения по оптимизации нагрузки на своей кафедре?

– Да куда уж больше «оптимизировать» – у людей и так по восемьсот часов на ставку и это почти одни «горловые». Вы же убрали часы на самостоятельную работу и контрольные!

– Нужны предложения по укрупнению групп для учебно-методического отдела на следующий учебный год.

– Да куда же больше укрупнять! – возмутился Лапин.

– А что там у вас по эндаументу? Собрали деньги?

– Ну, Елена Леонидовна, смысл эндаумента в пожертвованиях университету извне. Со стороны бизнеса, выпускников и так далее. К тому же это дело добровольное.

– Смысл эндаумента в том, чтобы он был, Юрий Александрович. Ректор сказал сброситься всем подразделениям. Я вот лично сдала десять тысяч рублей.

– Я тоже, и вы это знаете. Раз с нас потребовали. Но заставлять своих сотрудников я не могу. Я на кафедре объявил, что кто может – вот есть установка сброситься на эндаумент. Нельзя людей заставлять отдавать со своей и без того невысокой зарплаты в фонд целевого капитала. Университет как-то должен искать деньги на стороне.

– Без нас разберутся, кто что должен, Юрий Александрович. Нам сказали собрать с руководителей подразделений по десять, с сотрудников по три тысячи рублей. Где с вашей кафедры?

– Свои я отдал.

– Остальные где? Вы должны были убедить сотрудников. Какой вы заведующий, если не можете выполнить поручение ректората!

– Ректора, вы хотите сказать.

– Так, а что там с коммерциализацией науки? Вы же помните, что каждой кафедре в год надо привлечь минимум семьсот тысяч рублей по НИР? Как с этим обстоят дела?

– Ну у нас три текущих гранта по шестьсот тысяч каждый, вы же сами знаете. Вот ими и отчитаемся по итогам года.

– С этим ладно. А фонды оценочных средств сделали? Паспорта компетенций? – заученным тоном проговорила Репникова.

– Господи… В процессе.

– Юрий Александрович, вот видите – вы не делаете в срок. А руководить университетом хотите. С себя надо начинать, а не вот это всё…

– О да! «Начни с себя!» Вам самой не противно повторять эту пошлость? Вы же доктор наук всё-таки. Исторических, не побоюсь этого слова.

– Всё шутите, Юрий Александрович! Ну шуткуйте-шуткуйте. А чтобы вам лучше шутилось – вот, как я сказала, командировка в Уручанск. Примените свои таланты в мирных целях, так сказать. Используйте своё самовитое слово для агитации за поступление в наш вуз.

Репникова потёрла лоб.

– Да, и ещё… Мне велено подготовить служебную записку, обосновывающую слияние вашей кафедры с кафедрой политологии.

Лапин сжал губы. Кончики его ушей приобрели ярко-красный цвет.

– И ваше решение? – отрывисто спросил он.

– Слушайте, Юрий Александрович, мне лично это не надо. Больше головной боли. Но Мухин приказал… Да заберите вы это злосчастное заявление на ректорство! Вы же понимаете, чем всё закончится! Только всем жизнь испортите. Ну честное слово, Юрий Александрович!

– Я порчу жизнь! Елена Леонидовна, вы ничего не путаете? Кто именно портит жизнь? В следующий понедельник будет Учёный совет университета, на котором утвердят кандидатов на ректорский пост. Можно хотя бы до него подождать или надо вот прямо сейчас в стиле «держи-хватай»?

– До него, конечно, нет времени проводить совет факультета. Но потом всё равно придётся, вы же понимаете. А пока я буду стряпать эту чёртову записку. Вот это всё мне сейчас – ну совсем некстати! – уныло заметила Репникова.

– Ну хоть и на том спасибо.

– Юрий Александрович, ну вот вы сейчас на меня обиделись, я знаю. Но я же меж двух огней получается. Мухин на меня орёт и…

– …я на вас не ору.

– Вы не орёте. Но, думаете, мне доставляет удовольствие «устроить вам весёлую жизнь»? Это цитата, если что. Я старше вас всего на три курса была. Мы же с вами не враги. Ладно… Поезжайте в Уручанск ради бога, на пару дней. Всё равно до совета вам лучше побыть подальше от университета. В пятницу вечером вернётесь. Нечего дразнить гусей.

– Скорее мух, – со смехом подхватил Лапин.

– Всё! Езжайте уже! – замахала руками Репникова.

 

Уручанск был самым дальним городом области, в четырёхстах километрах к северо-западу от Речегорска. От областного центра до него вела двухполосная «московская трасса», построенная ещё в 1970-е годы при участии Лапина-старшего. Регулярно ходили рейсовые автобусы и маршрутки. Была ещё тупиковая железнодорожная ветка с конечной станцией в Уручанске.

Лапин с интересом разглядывал знакомые с детства виды за окном микроавтобуса. Километров через сто пятьдесят к степному пейзажу прибавились лиственные деревья, а ближе к Уручанску – полновесные сосновые леса. В этом городе он провёл первые двенадцать лет своей жизни. Сразу после рождения в 1973 году маленького Юры Лапина-старшего направили из Речегорска в Уручанск первым секретарём горкома партии. Так что семья Лапиных на себе прочувствовала все прелести брежневской «стабильности кадров», задержавшись в Уручанске до самой горбачёвской перестройки.

 

Завершив дела, Лапин решил прогуляться по центру города. Дорога к бывшему дому первого секретаря, где жили Лапины, шла через парк или «горсад», как его называли местные. В окружении столетних берёз и лип расположились карусели, летняя танцплощадка с крытой сценой, памятник революционерам Уручанска и кафе «Берёзка».

«Интересно, там сейчас продают берёзовый сок?», – подумал Юрий Александрович. Он любил сюда забегать после школы по дороге домой со своим другом Костей Переверзевым. Тогда на буфетном прилавке стояли три массивные конусообразные бутыли горлышком вниз. С краником. Одна – с берёзовым соком, вторая с яблочным, а третья… «А что же было в третьей? Точно не водка – её наливали отдельно. Забыл», – улыбнулся про себя Лапин, – «А может, их и было две? Нет, точно три».

Друзья договорились отметить встречу в этом же кафе сегодня вечером.

При выходе из парка стояли билетные кассы. Дальше через дорогу, на берёзовой аллее справа, – дом детства Юрия Александровича. Жильё первого секретаря горкома являло собой обложенное кирпичом одноэтажное деревянное строение из четырёх комнат. В пристройке более позднего времени располагались кухня и туалет с ванной.

Лапин вспомнил, как однажды гостившая у них мамина подруга из Речегорска, доцент пединститута тётя Надя, буквально выползала из туалета, давясь от хохота: «Кому скажу – не поверят, что семья первого секретаря горкома вытирает попу журналом «Коммунист»!».

«Ну правильно, – улыбнувшись подумал Лапин, – большие раздумья с главным теоретическим журналом ЦК КПСС в руках были обусловлены мягкостью бумаги и высоким качеством полиграфии, не оставлявшей свинцовый след в процессе глубокого и всестороннего анализа идейно-теоретических наработок развитого социализма». Потом это всё сжигалось Екатериной Владиславовной в голландской печке здесь же, в коридоре.

Лапин вспомнил, как они с папой каждую осень чистили берёзовую аллею перед домом. Граблями сгребали сухие листья в большую кучу. Потом папа мешками переносил листья к ним в сад и устраивал большой костёр, которому отец и сын радовались с одинаковым восторгом. Маленький Юра как-то сказал отцу: «Все прохожие смотрят на меня. Мне стыдно». На что отец ответил: «Работать никогда не стыдно, сынок».

По воскресеньям отец брал сына на работу, когда в здании горкома никого не было. Лапин-старший с утра просматривал отчёты, готовясь к понедельничной планёрке. Сзади от письменного стола была дверь в комнату отдыха. Отец называл её «потаённой дверцей», потому что она в точности повторяла форму лаковых панелей из светлого дерева, которыми были обшиты стены всего огромного кабинета первого секретаря.

Справа от крутящегося кресла стояла металлическая напольная пепельница – Александр Григорьевич был заядлый курильщик. Слева от письменного стола на приставной тумбе красовался телефонный ряд и селектор с прозрачными прямоугольными кнопками. При нажатии они загорались тусклым жёлтым светом, мгновенно соединяя хозяина кабинета с сотрудниками аппарата. Рядом примостился микрофон – как у дикторов программы «Время». По нему Лапин-старший общался с секретарём в приёмной.

Юра с нетерпением ждал этого воскресенья. Ему нравилось пить чай с печеньем в той уютной комнате отдыха, за «потаённой дверцей». С противоположной стены на него смотрел Брежнев в парадном маршальском мундире. Партноменклатура того времени держала портреты своих генсеков в комнате отдыха. Так было принято. Юре казалось, что Леонид Ильич смотрит на него и как будто спрашивает: «Ну как печенье, Юрик? Дай-ка и мне пожевать!». Печенье было обычным. Но почему-то в этой комнате оно казалось в тысячу раз вкуснее.

Юрий Александрович вдруг вспомнил одну субботу. Отец пришёл домой поздно вечером – сильно пьяным.

«Инспектировал колхозы».

Засыпая в своей комнате, Юра слышал доносившийся с кухни разговор родителей на повышенных тонах.

Утром отец зашёл к нему – как обычно, захватить с собой на работу.

Юра лежал на кровати, повернувшись к стене.

– Я не пойду.

Отец молча ушёл один.

Потом зашла мама.

– Почему ты не пошёл с папой?

– Он на тебя вчера кричал…

Мама рассмеялась, обняла сына.

– Сынок, у папы очень сложная работа. Ему бывает невероятно тяжело. Ты не должен на него обижаться. Он нас очень любит. Одевайся и беги к нему.

До горкома было пять минут ходьбы. Всего через две улицы. Отец шёл Юре навстречу. Поднял его на руки. Крепко прижал к себе. И они пошли вдвоём, как это было всегда…

Сцены прошлого щелкали в голове, как обрывки киноплёнки.

«Я же всегда помогал отцу, – вспоминал Юрий Александрович, – никогда не отказывался, когда он просил. Был лишь один момент, когда я отказал. Это был август 1992-го. Вдруг пошёл ливень. После нескольких недель изнуряющей речегорской жары стена воды. Я еле успел домой и сразу залез под душ. Тут стук в дверь – мама: «Папа звонил и просил тебя прийти помочь разгрузить фуру». Отец тогда устроился в фирму своего друга. Фирма купи-продай – надо было зарабатывать деньги для семьи. Я никуда не пошёл. Стоял под душем и плакал. Мне было жалко папу. Только вчера вокруг него бегали люди, готовые по щелчку пальца выполнить любое его требование. Чёрные лакированные машины. Помощники… А сейчас отец разгружает фуру под проливным дождём. В этом всём было что-то не так. Этого не может быть. Ну не может быть и все! Мне не хотелось видеть эту картину – отец, таскающий ящики. Потом он пришёл домой, зашёл ко мне в комнату. Нет, он не ругал. Просто посмотрел на меня и вышел. Я до сих пор вижу тот взгляд отца. Это со мной на всю жизнь».

 

– Ну что, по берёзовому соку? Как тридцать лет назад! – рассмеялся Костя Переверзев.

Изучив меню «Берёзки», друзья заказали щучьей ухи с пшеном, холодца с хреном и местных опят с квашеной капустой.

– Под водку в самый раз, – заметил Лапин.

– Костя, так ты же должен быть в Чикаго!

– Да вот – приехал к матери на юбилей. А ты, Юрик, что делаешь в нашем старом добром Уручанске? Прильнуть к корням?

– Прислали в командировку. Это у нас называется «профориентационная деятельность». Агитировал старших школьников поступать в мою альма, не побоюсь этого слова, матерь... Ну, за встречу!

– За встречу!.. И что? Помогает агитация?

– Для отчёта – да, – усмехнулся Лапин. – А ты в Чикаго там же?

– Да, хирургом-травматологом в том же госпитале. Уже пятнадцать лет. Недавно сделали старшим хирургом.

– Невероятно круто! Всё как ты мечтал.

– В целом да. Грех жаловаться. Про тебя в курсе – прочитал в интернете. Ну ты даёшь! Не сидится в Кембридже?

– Господи, да кому мы там нужны, это же не медицина. Это вы везде нарасхват, а такого добра, как мы – вагон и маленькая тележка. В Англии своих социологов, которые работу днём с огнём найти не могут, полным-полно. Не ту специальность выбрал, – весело заметил Юрий Александрович, разливая по стопкам.

– Ну не скромничай, Юрик. Ты вот доктор наук, завкафедрой…

– Будем!..

– Так чего тебя в ректоры понесло? Я думал, пример отца тебя чему-то научил.

– Что ты имеешь в виду?

– А то – что как бы ты ни старался, сколько бы хорошего ты ни делал, всё равно никто спасибо не скажет. А если при этом ты стал крупным начальником, то тебе же хуже. Потом ещё и с удовольствием шибанут со всех постов.

– Ну это я давно понял, – вздохнул Лапин.

– Ты гулял по Уручанску? – развивал мысль Костя. – Хоть самую хиленькую мемориальную доску в честь отца видел? Я даже не говорю об улице его имени. А ведь он за двенадцать лет руководства сделал для города и района то, чего не сделали все вместе взятые градоначальники. Как минимум за последние шестьдесят лет.

– В Речегорске его имени тоже нигде нет. У нас так, – развёл руками Лапин.

– Ну вот! Что я и говорю.

– Они его почётным гражданином Уручанска сделали – и на том спасибо. Давай лучше выпьем. – Юрий Александрович разлил по новой.

– Хорошо идёт под горячую уху… Моему отцу не повезло – взлёт его карьеры совпал со сменой эпох. Или контрреволюцией, как говорит моя мама. Судьба нашей семьи пошла в топку истории, выражаясь высокопарным языком. Не мы первые, не мы последние.

Костя задумчиво посмотрел на оконную занавеску.

– У нас что ни поколение – то смена эпох. Страна такая, Юрик. Папу твоего жалко. Я хорошо помню Александра Григорьевича. Давай помянем…

– Давай…

Друзья выпили не чокаясь.

– Парадокс в том, Костя, что, если бы не смена эпох, карьеры у отца тоже не было бы. Перестройка выдвинула его на первые роли в партии. Он же членом ЦК стал только при Горбачёве.

– Но всё быстро закончилось.

– Увы!

– Ты мне говорил, что учёба в Англии – это был твой план «Б». Что-то поменялось?

– Ничего не поменялось. Англия по-прежнему план «Б».

– Значит ректорство – план «А»?

– Примерно так.

– Или ты в министры метишь? Ну, колись! – подмигнул Костя.

– Для начала надо стать ректором, всего ничего, – усмехнулся Лапин. – Да никуда я не ме́чу. Просто хочу реализовать себя – как я это вижу в данный момент моей жизни. Вот и всё.

Костя сосредоточенно разминал салфетку.

– Юр, мы знаем друг друга с первого класса. Я же вижу, что происходит.

– И что ты видишь?

– Я вижу, что ты хочешь зайти в реку дважды, Юра.

– Ох ты ж боже мой! Костик вспомнил философию с первого курса! И всего-то после первой пол-литра. Что будет после второй!

– Не ехидничай, Юрик. Я серьёзно.

– Ну продолжай, дядюшка Фрейд.

– Ты хочешь повторить карьеру отца. Но без падения августа девяносто первого года. Ты как бы хочешь… даже не знаю, как сказать. Отомстить, что ли. Нет, это неправильное слово. Компенсировать. Нет. Давай ещё по пять капель…

– Давай… Всё интереснее и интереснее. Так что я хочу компенсировать, Кость?

– На тебя сильное впечатление произвело падение отца с высот на землю… Травма юности.

– Ну допустим.

– Ты хочешь исправить трагедию отца. Хочешь сделать такую же карьеру, как твой папа, но без августа девяносто первого.

Лапин молча смотрел на Переверзева.

– Ты придумал свою личную машинку времени, – продолжал Костя. – Ну самокатик такой ма-аленький. И на нём хочешь исправить прошлое.

– Кость, а ты точно хирург, а не психотерапевт? – с вымученной улыбкой спросил Лапин. – Глубоко копнул. У меня этой мысли уж точно и близко не было.

– А вот не поверю, Юр.

– Повторить высокие должности отца невозможно, – выдохнул Лапин. – Стать руководителем области я не смогу, да и точно не хочу. Не моё это. Да и никто не знает, как должна была бы потом повернуться карьера папы, если бы не те события.

– Но хоть какие-то идеи у тебя есть? Наверняка же есть!

– Ну там у отца было несколько вариантов, но они точно не про меня никаким боком.

– Какие именно?

– Например, была вероятность стать председателем одной из двух партий, которые бы образовались в результате раскола КПСС. На двадцать восьмом съезде в ноябре 1991 года. И потом кандидатом в президенты в 1996-м.

– Вот видишь – ты об этом думаешь.

– Я просто знаю, что отцу это предлагали. Это обсуждалось в семье. Папа колебался. Всё решилось бы на съезде.

– Но партию запретили, и съезда не было.

– Именно так. Но я точно этой карьеры не планировал ни в каких снах.

– В общем, что я хочу всем этим сказать-то, Юрка! Ничего у тебя не получится. Бесполезно. И ректором ты не станешь. Только если в фантастическом романе.

– Ну, может, есть смысл начать писать этот роман, – улыбнулся Лапин.

– Во-от! Роман – это хорошая идея. А в жизни ничего не выйдет, Юрик! Потому что нельзя в реку войти дважды. И граф Монте-Кристо из тебя хреновый. – Переверзев обновил стопки. – Ещё раз за встречу! Давно не виделись…

– Давай ещё раз!..

– Так вот, Юр, ничего у тебя не выйдет, – продолжил Костя, отправляя в рот кусок холодца с хреном. – Ты же сам об этом пишешь. Ты мне присылал свою статью, помнишь?

– Да помню. Неужели прочитал?

– Вот ты же сам говоришь, что наше поколение отодвигают бэби-бумеры пятидесятых годов рождения.

– Ну да, так и есть.

– Они продвигают своих детей, перешагивая через нас. Это я прямо тебя цитирую.

– Костя, может, я хочу проверить свою гипотезу. Доказать, что я не прав. Своим собственным опытом. Социологический эксперимент. Кстати, Мухин старше меня всего на восемь лет.

– Нормально.

– Так что он где-то между нашим с тобой поколением перестройки и «поколением застоя».

– Стоп, «поколение застоя» – это и есть бэби-бумеры пятидесятых?

– Да, они самые.

– Ну хорошо… Я думаю, в итоге ты только подтвердишь правоту своей теории. То есть, пролетишь с ректорством, товарищ Лапин.

– Ха-а! Меня так Серков называет. Кстати, он мне хочет помочь пройти аттестацию в министерстве.

– Да знаю я Серкова! Он же был нашим ректором… Юра, ты мне сам говорил, что учёба в Англии – это показать всем, что ты можешь сам, без помощи папы.

– Ну да, именно так.

– А сейчас ты себя сам загоняешь туда, откуда хотел вырваться.

– Почему? Как раз наоборот.

– Ну как же. Вот смотри. Ты обратился за помощью к Серкову, то есть к связям своего отца. Ещё с тех номенклатурных времён. Ты себя тем самым задвигаешь в тот же самый угол, из которого с таким трудом свалил учебой в Англии. Ты это понимаешь? Ты же от этого так хотел освободиться! Порвать вот эту связь в сознании людей, что твой успех связан с фамилией. А если ты вдруг станешь ректором, все будут говорить, что это благодаря Серкову.

Костя на секунду замолчал.

– Почему Серков помогает тебе? Потому что ты сын Лапина. Только поэтому… Чего так на меня смотришь? Эта простая мысль не приходила тебе в голову?

– Господи! Ну это же легко опровергается моим послужным списком. Я соответствую всем критериям ректора.

– Таких, соответствующих критериям, десятки в одном только Речегорске. А по стране – тысячи. Ну, сотни точно. И почему именно ты – возникает вопрос. У людей будет один простой ответ. Народ любит простые объяснения. Ты же социолог.

– Костя, я даже подкину дровишек в твою теорию.

– Давай!

– Мне взялась помогать бывшая замминистра нашего профильного министерства, ещё советского. Мамина старая подруга по работе в комсомоле.

– А-а! Блин, Юрик! Я уже вижу эти заголовки: «Лапина сделали ректором старые связи отца и ветераны ЦК ВЛКСМ». Или вот: «Советская номенклатура продвигает своих детей». А вот ещё: «Дети советской партийной номенклатуры рвутся к власти…», – или лучше, – «…хотят реванша!», – тебе какой больше нравится?

– Костя, ну добей меня уж совсем.

– Да ладно, Юрка. Ты мой близкий друг с детства. Я же наоборот – хочу тебя защитить от всего этого.

– Защитник хренов.

– Какой есть… Чего взгрустнул? Ну извини, Юр! Давай лучше накатим.

– Да всё нормально, Кость… Давай накатим… Просто думаю над тем, что ты сказал.

– У тебя был правильный шаг. В смысле с Англией. Лучший способ освободиться от фантомных болей в твоём случае – это уехать за границу. Сбросить, так сказать, все привидения прошлого. Иначе ты обречён на проживание не своей жизни. Потому что жизнь здесь будет постоянно загонять тебя в тень твоего отца. И ты сгоришь, пытаясь от неё освободиться. Вот то, что ты сейчас делаешь, – это оно и есть…

Костя разлил по стопкам.

– И потом интеллектуал должен быть маргиналом.

– Мишеля Фуко начитался? – приятно удивился Лапин.

– Листал немного в Штатах. С депрессухи от эмиграции.

– Костя! То, что ты сказал – я об этом тоже постоянно думаю. Но мне кажется, ты слишком драматизируешь.

– Может быть и так. В любом случае я уверен, что тебе лучше будет уехать. Иначе ты угробишь себя, доказывая здесь, что ты Юрий Лапин, а не «сын Лапина». А доказывать придётся бесконечно. До самой смерти.

Костя испытующе посмотрел на Лапина.

– Я же постоянно читаю комментарии под твоими постами. Из серии «ну у меня же не было номенклатурного папы отправить меня в Артек» и тому подобное. Да вот взять хоть комменты под сообщением о твоём выдвижении в ректоры. «Номенклатурный сынок возомнил себя ректором». «Избалованному сынку первого секретаря мало быть заведующим кафедры». «Чего ему не хватает – всё легко даётся, совсем зажрался», – и всё в таком духе.

Лапин закрыл лицо руками.

– Костя, если бы ты знал, как меня это всё убивает. Мне с детства этим тычут в лицо. Давно надо было отрастить «вторую кожу», но я не могу. Я какой-то слюнтяй недоделанный…

Костя молча открыл бутылку.

– Да брось ты, в самом деле, Юр. И не принимай так близко к сердцу. Всегда есть злопыхатели. Давай лучше выпьем.

– Давай… Да я понимаю. И стараюсь не обращать внимания. Хотя, честно говоря, мне обидно и неприятно это читать.

– Мне тоже было бы неприятно, Юра.

– Но там всё-таки больше хороших комментариев. Как моя бабушка говорила: «Дурак не поймёт, а умный промолчит».

– Ну конечно – есть завистники.

– А есть просто испытывающие ненависть к советской партийной номенклатуре. Которой уж нет давно, но они всё борются с ней и борются. Застряли в конце восьмидесятых.

– Вот-вот, Юр! Я их знаю. О чём ни спросишь – они включают старую шарманку: «А вот партийная номенклатура, ЦК, привилегии…».

– Как те лесорубы из анекдота – «в лесу о бабах, с бабами о лесе», – вяло усмехнулся Лапин. – Помнишь, Костик, их ещё демшизой называли?

– Конечно, помню.

– Вот эта постаревшая демшиза из конца восьмидесятых. Они особенно воинствующие. Всё никак не успокоятся… Ладно… Так что ты предлагаешь? Забрать заявление и закрыть тему?

– Ни в коем случае!

– Поясни.

– Сейчас забрать – значит сделать ещё хуже. Пусть идёт как идёт. А когда тебя прокатят на конференции, то вопрос закроется сам собой, и ты со спокойной душой уедешь в Англию.

– Ну и я так же рассуждаю.

– Вот и отлично! За это и выпьем.

– За упокой души? – улыбнулся Лапин.

– За твой отъезд. Успокоишься, наконец, – заключил Костя, разливая по последней.

 

– Уважаемые коллеги, – открыл заседание Учёного совета Мухин. – В связи с тем, что сегодня на повестке дня стоит один вопрос – выборы ректора, я не могу вести заседание, поскольку лицо заинтересованное. Передаю бразды правления председателю Комиссии по выборам ректора, заведующей кафедрой экономической теории профессору Утецкой. Есть возражения?

– Нет?

– Тогда Маргарита Ильинична, пожалуйста.

– Спасибо, Игорь Николаевич.

– Уважаемые коллеги! – лекторским голосом начала Утецкая. – В Комиссию по выборам ректора поступили заявления и сопроводительные документы от трёх претендентов на должность ректора Речегорского государственного университета. Итак, в алфавитном порядке: от Басалея Сергея Ивановича, профессора, заведующего кафедрой радиофизики. От Лапина Юрия Александровича, профессора, заведующего кафедрой социологии. От Мухина Игоря Николаевича, профессора, исполняющего обязанности ректора Речегорского государственного университета. Я попрошу секретаря Учёного совета и по совместительству секретаря Комиссии по выборам ректора Веру Афанасьевну Прудовскую ознакомить коллег с содержанием представленных документов.

– Уважаемые коллеги! – прокашлявшись приступила Прудовская. – В представленных документах имеются личные заявления кандидатов, выписки из протоколов заседаний соответствующих подразделений, подписанные председателем и секретарём, явочные листы, а также иные сопроводительные документы. Среди них заверенные копии дипломов о высшем образовании, дипломов кандидатов и докторов наук, предвыборные программы кандидатов на пост ректора, а также сертификаты о повышении квалификации руководящих кадров высшей школы.

Прудовская посмотрела в зал.

– Кроме профессора Лапина. В его документах данный сертификат отсутствует.

Кто-то кашлянул. Сидевший в президиуме Мухин с едва заметной улыбкой глянул на Лапина.

– Ну, началось, – процедил Володя Мельник.

Лапин ничего не ответил, только сжал подлокотники кресла.

– Вместе с тем… – Вера Афанасьевна сделала паузу. – Получено письмо от ректора медуниверситета академика Серкова в поддержку кандидатуры профессора Лапина.

По залу прокатился приглушённый гомон.

– Прудовская молодец, – прошептал Володя.

– Она всё понимает, – выдохнул Лапин.

– Спасибо, Вера Афанасьевна, – продолжила заседание Утецкая. – Мы должны обсудить эти кандидатуры и решить вопрос об их включении или невключении в окончательный список кандидатов на должность ректора. Какие будут предложения, коллеги?

Члены совета начали переговариваться друг с другом вполголоса. Руку подняла декан биофака Мальцева.

– Коллеги, я предлагаю оставить в списке профессоров Басалея и Мухина, – скороговоркой начала Валентина Тихоновна. – К сожалению, кандидатура профессора Лапина не подходит по формальным основаниям в связи с отсутствием сертификата о повышении квалификации управленческих кадров высшей школы.

Было слышно, как кто-то ахнул. Ряд голов повернулся в сторону Лапина. Он сидел с поджатыми губами, уставившись в стол.

– Не реагируй! – прошипел Володя, незаметно ткнув локтем Лапина в бок.

– Я прошу слова, – после некоторой паузы поднял руку декан математического факультета профессор Голубев.

– Пожалуйста, Алексей Павлович, – проговорила Утецкая.

Голубев вышел к трибуне.

– Уважаемые коллеги! Я хотел бы поддержать профессора Мальцеву. По реакции зала вижу, что есть некоторое непонимание у коллег, о чём идёт речь. А речь о том, что мы не должны подставляться перед нашим учредителем – министерством. В документах министерства сказано, что кандидатом на пост ректора университета должен быть человек, прошедший курс повышения квалификации управленческих кадров вузов.

– Мухинская гвардия, – процедил Мельник.

– Кто бы сомневался, – глотнув воздух, тихо сказал Лапин. – Вова, ну это же неправда!

– Спокойно! – шикнул Мельник.

– Поэтому если мы включим уважаемого профессора Лапина в список и в таком виде отправим в Москву, – продолжал Голубев, – к нам возникнут вполне законные вопросы. Нам только этого не хватало именно сейчас, когда решается вопрос о создании региональных опорных вузов и мы активно себя позиционируем в этом направлении. Как говорил мой научный руководитель: «Лёша, не гори на соплях!». Так вот давайте, коллеги, «не гореть на соплях». Не подставлять себя под критику со стороны министерства на ровном месте. И вы, Юрий Александрович, не обижайтесь и не принимайте на свой личный счёт. Вы же разумный человек. Патриот своего вуза. Должны это понять и принять. Спасибо.

В рядах присутствующих продолжился приглушённый обмен мнениями. На бледном лице Лапина мелькнула едва заметная улыбка.

– Разрешите? – вскинула руку Веденина.

– Конечно, Анна Сергеевна! – Утецкая жестом пригласила на трибуну.

– Уважаемые коллеги! Я поддерживаю стремление уважаемых предыдущих ораторов стоять на страже интересов нашего университета. Блюсти его репутацию перед министерством. Именно на этом аспекте – защите репутации нашего вуза – я и хочу остановиться.

Вот тут коллеги апеллируют к норме о необходимости иметь сертификат повышения квалификации по управлению. Но они забыли уточнить одну деталь – что это рекомендация министерства, а не обязательное условие. Окончательное решение оставляется за Учёным советом. В случае профессора Лапина – он полностью соответствует необходимым требованиям. То есть имеет учёную степень доктора наук – при том, что минимальным требованием является степень кандидата наук. Он также работает более пяти лет заведующим кафедрой, при необходимом минимуме в пять лет. К тому же он имеет степень доктора наук признаваемого всеми английского университета, что идёт в русле общей установки министерства на интернационализацию образования. Поэтому как раз наоборот – невключение Лапина в список кандидатов ставит под удар репутацию нашего вуза. Даёт повод задать вопрос, а нет ли какой-то, скажем так, особой подоплёки в том, что мы не дали молодому профессору с хорошим международным опытом принять участие в выборах ректора.

Всё это может вызвать скандал, тем более что выдвижение Юрия Александровича уже вызвало медийный резонанс в нашем регионе. Я даже не говорю о том, что есть рекомендация академика Серкова, который, я напомню, является председателем совета ректоров нашего города.

Веденина сделала паузу и обвела взглядом присутствующих.

– Поэтому я предлагаю провести тайное голосование. Сейчас сделать перерыв на час. За время перерыва распечатать бюллетени с фамилиями всех кандидатов, сформулировав вопрос, достоин ли кандидат быть включённым в список претендентов на должность ректора. И проголосовать.

Из разных рядов послышалось негромкое: «Правильно...». Мухин медленно потёр подбородок.

– Вот это класс! – с восторгом прошептал Володя.

– Партийная выучка, – улыбнулся Лапин.

Утецкая вернула внимание зала.

– Спасибо, Анна Сергеевна. Коллеги, поступило предложение профессора Ведениной о тайном голосовании. Ну вы сами слышали. Ставим на голосование?

– Да! – раздались голоса в зале.

– Кто за то, чтобы провести тайное голосование?

Зал оживился. Члены совета начали поднимать руки.

– Кто против?

– Так – один, два… четыре.

– Кто воздержался?

– Один.

– Принято!

– Нам надо сформировать счётную комиссию. Я предлагаю профессоров Бугреева, Зоткину и Артёмова. Есть возражения?

– Отличная комиссия! – раздались радостные голоса незадействованных в подсчёте товарищей.

– Вот Эльвира Васильевна хочет что-то сказать.

– Я была в счётной комиссии на прошлом заседании, сколько можно! – недовольно отреагировала Зоткина.

– Эльвира Васильевна, без вас нельзя! Мы с Артёмовым плохо считаем, – весело заметил Бугреев.

Утецкая постучала карандашом по столу.

– Так, решение о комиссии принято. Объявляется перерыв на час для тайного голосования!

Люди потянулись к выходу.

В коридоре Лапин догнал Веденину.

– Анна Сергеевна, спасибо!

– Ну что вы, Юрий Александрович, иначе нельзя. Как говорится, «раз пошла такая пьянка…», – улыбнулась Веденина.

– Я думал, никто не выступит в мою поддержку, – вздохнул Лапин.

– В совете есть люди, готовые вас поддержать. Я не знаю, сколько, но точно есть. Просто они не хотят светиться лишний раз. А мне терять уже нечего.

Анна Сергеевна поправила очки.

– К тому же, Юрий Александрович, тут уже всё так далеко зашло, что другого выхода нет. Теперь уж надо вас отстаивать. Так хоть какой-то шанс сохранить кафедру.

– Вот за это и спасибо.

Лапин запнулся.

– Мне важно было это сказать…

Веденина с лукавой улыбкой посмотрела на Лапина.

– К тому же моя старая подруга – помните? Строго-настрого велела вас поддержать. Как я могла ей отказать, – развела руками Анна Сергеевна.

– Я буду это помнить, – тихо проговорил Лапин.

– Обязательно передам. Ей будет приятно… Так, я ещё успею выпить чашку кофе…

После перерыва Маргарита Ильинична снова заняла место председателя.

– Коллеги! Счётная комиссия закончила работу и готова объявить результаты.

К трибуне вышел профессор Бугреев.

– Протокол номер один заседания счётной комиссии. Слушали: об избрании председателя и секретаря счётной комиссии. Постановили: избрать председателем счётной комиссии Бугреева, секретарём Зоткину.

– Коллеги, кто за утверждение протокола номер один счётной комиссии? – руководила процессом Утецкая. – Единогласно.

– Протокол номер два счётной комиссии…

Бугреев продолжал читать бумагу.

– …Было роздано пятьдесят семь бюллетеней. При вскрытии урны оказалось пятьдесят семь бюллетеней. Испорченных – нет. Результаты голосования о регистрации кандидатов для избрания ректором Речегорского государственного университета.

Зал притих.

– Басалей Сергей Иванович. За – пятьдесят семь. Против – нет.

Бугреев на секунду задержал взгляд на листке.

– Лапин Юрий Александрович... [👉 продолжение читайте в номере журнала...]

 

 

 

[Конец ознакомительного фрагмента]

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в июне 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: