Правило маятника

 

Первое место в конкурсе «Нереальная Новелла-2026»

 

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за апрель 2026:

 

На чтение потребуется 18 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

В коридоре меня остановил Шустиков.

– Началось, – сказал он негромко и как бы буднично. – Вторая серия. Суши сухари, Коротков.

– Гранцы? – спросил я.

Вопрос был риторический.

– Они самые. Гребут мелкоячеистой сетью, мать их.

По тону было непонятно – злорадствовал он или сочувствовал.

– Доносов-то много написал? – спросил я.

Шустиков скривил лицо – шутка была старой.

– Очень смешно, – без выражения сказал он. – У следака так пошутишь. На вас и доносов не надо, вы сами на себя в интернете пишете.

Месяц назад, когда гранцы только пришли к власти, Шустикова взяли одним из первых. Выпустили через неделю – как «вставшего на путь исправления без необходимости в изоляции». Шустиков почти не изменился, только во взгляде появилась странная смесь покорности перед судьбой и превосходства над окружающими. Словно он понял что-то важное, нам недоступное.

«Ну, писал, – сказал он тогда в ответ на вопросительные взгляды соседей по офису. – Диктанты, изложения. Много писал. Заодно и почерк поправил».

Себе на уме он был, этот Шустиков. На Песчанке и других антигранцевских сборищах не появлялся, но политику гранцев до ареста осуждал, канал на эту тему вёл. А теперь «вы сами на себя пишете». Молодец.

Я вернулся в свою каморку – небольшое помещение, где ремонтировал мобильники и прочие электронные штуки. Посмотрел в окно.

Машина стояла у здания через дорогу. Два гранца сорвали вывеску палатки с шаурмой и остервенело топтали её ногами. Издали казалось, что танцуют – неумело, но азартно, как перевозбудившиеся подростки. Интересно, а с вывеской что не так? Как теперь правильно – «шаверма»? «Донер-кебаб»?

Вторая серия, значит. Чего и следовало ожидать. Что, Игнат, отсидеться хотел? А не получится отсидеться. Я точно в их списках. Все, кто когда-то тусовался на Песчанке, кто хоть как-то общался со Спицей, – все в их списках.

Гранцы наконец прекратили свой диковатый танец. Один из них закурил, второй огляделся; показалось, что он смотрит на моё окно.

Но дело было хуже – парень смотрел на нашу вывеску.

Вывеску арендодатель поменял недавно – убрал всё лишнее, оставив лаконичное «Город мастеров», так что текст, вроде как, «идеологически» чист. Но пацаны явно поймали нехороший кураж, а прицепиться можно к чему угодно, тут у меня иллюзий не было.

Из здания вышли ещё трое. Похоже, валить надо – Шустиков молчать не будет. Шустиков теперь отличник.

Я сорвал с вешалки куртку, закрыл каморку и быстро спустился вниз. Перед тем как выйти, остановился, успокаивая дыхание.

Гранцы уже стояли перед входом, возбуждённые, пьяные от собственной безнаказанности. Я скользнул взглядом по раскрасневшимся лицам и двинулся прочь, стараясь не торопиться.

Спина взмокла сразу – как в парилке.

Окликнут, нет?

Да, Игнат, не герой ты, однако. Трусоват ты для героя.

Улица стала другой. Навстречу попадались группы гранцев – на рукавах у многих были повязки, изображавшие раскрытую ладонь. Кое-кто из прохожих приветствовал их улыбками и растопыренной пятернёй – знаком принадлежности к своим.

Я прошёл пару кварталов мимо бывшего сквера Строителей, а теперь микро-парка имени Розенталя, рядом с которым красовался плакат «Те, кто учаться на „пять“, вправе Родину спасать». Ещё вчера посмеялся бы над активистом с его неуместным мягким знаком, а теперь как-то не смешно.

Свернул на улицу Ожегова, бывшую Садовую, и остановился.

Домой идти не надо – там могли поджидать, а больше идти было некуда: мать и сестра нелояльности новой власти не высказывали, не стоило их подставлять. И своих – тех, кто тусовался на Песчанке, – почти не осталось. Кто-то уехал, кто-то лёг на дно.

Никого почти не осталось после того, как взяли Спицу.

Я вспомнил нашу последнюю встречу. Спица был весел и зол, куражился; в серых глазах плескался расплавленный свинец.

«Нас больше, Игнат. Выйдем на улицу, у гранцев очко на минус сыграет. Ну, чего молчишь?! Или мы, или они, только так. Не я это придумал».

Вот это «или мы, или они» мне и не нравилось. Впрочем, тогда ещё гранцы не срывали вывесок, не проверяли у прохожих смартфоны – не забыл ли кто поставить точку в конце сообщения. Выступали на митингах, говорили веско, красиво. Их идея выглядела утопической, но вполне нормальной – ну кто будет против образованности и хороших оценок по русскому? Партизан тогда сказал: «Чем лучше идея, тем опасней она в руках придурков, которые с пеной у рта превращают её в абсурд. Или во что-то похуже абсурда».

Пацаны ржали. Тогда никто гранцев всерьёз не воспринимал.

На Песчанке мы собирались с послешкольных времён – висели на турниках, пили портвейн, метали ножи в нарисованные на фанерных щитах мишени. Никакой политики тогда не было, нормальная молодёжная фронда, инстинктивное недоверие к любой власти. Гранцы начинали с того же, но у них сразу была идеологическая платформа на старую тему: «как спасти нацию». Без экстремистской обёртки идея выглядела вполне привлекательно.

Сейчас кажется, что уже в те времена чуял я какую-то червоточину, категоричность, превращающую движение гранцев в фарс.

А может, и не чуял. Задним умом все крепки.

Потом гранцы вышли в Сенат. Выиграли выборы; одни, другие. И как-то постепенно подмяли под себя всё, до чего смогли дотянуться. В это было сложно поверить; я был уверен, что их идеология могла опираться только на образованных, на снобов, которые всегда в меньшинстве. Сейчас-то понятно: чтобы стать «элитой», достаточно назвать себя элитой, заручившись поддержкой толпы.

Учите историю, мать вашу.

Я свернул в безлюдный проулок, пролистал телефон. Звонить по этим номерам было не надо. Мир снова раскололся, как сухое полено, мир отменил собственную середину, отменил понятие «мир» – осталась только война.

И тут позвонила Зоя.

Спросила, как дела и чем занят, – без какого-либо подтекста. Подтекст и Зоя были бесконечно далеки друг от друга – как власть и народ.

Неожиданно для себя я предложил встретиться. Зоя часто раздражала своей простотой, своей разговорчивостью – любое молчание она считала неловким. Но сейчас мне захотелось её лёгкости.

Сегодня Зоя была уместна и нужна.

 

 

*   *   *

 

Встретились через час.

У Зои всё было нормально, что в этот день было хорошей новостью. Я подспудно боялся, что могли зацепить кого-нибудь из её близких: масса людей ещё активничали в соцсетях, не слишком задумываясь о последствиях. Потому и обрадовался, разглядывая весёлые Зоины глаза, обрадовался из чистого эгоизма – нет необходимости сопереживать, неприятное это занятие.

Мы пошли на набережную «Отглагольных прилагательных», у «Жи и Ши» взяли по бутылке пива. Я выпил сразу и искал урну, а урны не было – пришлось оставить бутылку у скамейки. Подумал: ведь вместо гранцев могли быть и какие-нибудь «чистюли», радеющие за порядок в родном городе.

Не попал бычком в урну – залёт.

Не сообщил о залётчике – ещё хуже.

И была бы площадь Великого Дворника или, там, Святой Уборщицы.

Фантики бывают разные, а фанатики отличаются только обёрткой – почти каламбур.

«Тебя вечно в заросли какие-то тянет, – говорил Спица. – А всё проще – своё то, что ты назвал своим. Жизнь, Игнатыч, не раздача милостыни».

Да. Не был я на Песчанке полностью «своим». Постоянно спорил со Спицей, с Партизаном… Чуть до драки не доходило. Всё знать заранее и не сомневаться – не, это блюдо было не из моего меню.

Может, поэтому и не взяли меня гранцы до сих пор? Кое-кто точно так считает.

На набережной Зоя достала мобильник и начала сосредоточенно фотографировать уток. Приседала, вытягивалась в струнку. Жмурилась солнцу, улыбалась. А я смотрел на неё и думал об очень простых вещах.

А не придумал ли я себе Зоину инфантильность? Навесил ярлычок: «прелесть какая глупенькая», – и порядок.

Ярлыки – удобная штука. Нами потому и вертеть так удобно, что мы на всё ярлыки клеим. Увлекаемся процессом – думать некогда.

Электролёт я заметил, когда уже было поздно.

Из него вышли трое с «пятернями» на рукавах. Главный, высокий плечистый парень с меня ростом, но двигался мягко, скользящим шагом; не понравились мне эти движения. Второй, рыжий и тоже крепкий, со свежим кровоподтёком под губой. Третьим был Гоша Вторник.

Год назад, когда всё ещё только начиналось, Вторник сказал, что уходит к гранцам. Родаки, мол, настояли: там связи, и можно поступить в универ. Спица молчал и смотрел в другую сторону, другие тоже – Спица был в авторитете, а Гошу на Песчанке не слишком любили.

А я пожал Гоше руку. Не потому, что хотел его поддержать, нет, просто накануне поругался со Спицей, который уже тогда всё знал и ни в чём не сомневался. Спице назло, вроде как.

А Гошу я тоже недолюбливал, чего уж там.

Мы встретились глазами – Гоша вздрогнул и перевёл взгляд на Зою, которая ещё ничего не поняла.

– Как учёба, Гоша? – мягко спросил я. Его спутники посмотрели на Вторника, потом на меня. Главный улыбнулся.

Может, обойдётся. Может, и отскочим.

Страх прилип к лёгким и не уходил.

– Гоша у нас отличник, – сказал рыжий. Все засмеялись, и я тоже; в школе Вторник перебивался с тройки на четвёрки, а прозвище получил за постоянные попытки начать новую жизнь со вторника – понедельник, говорил он, день тяжёлый.

Кажется, я угадал. Даже если проверят телефон. Даже если проверят – нет там ничего.

Гоша внешне волновался куда больше меня.

– Это Игнат, – сказал он и хотел добавить что-то ещё, но передумал.

Выглядело это так, что Игнат – парень хороший, тире с дефисом не путает.

– Ну и отлично, – сказал высокий, не переставая улыбаться.

Он протянул ладонь – я ответил на жёсткое рукопожатие.

– А девушку знаешь? – высокий спрашивал у Гоши, но смотрел на меня, и правильно смотрел: не в глаза, а на фигуру в целом. Неизвестно как с русским, но с «физкультурой» у него было всё в порядке.

А Гоша смотрел мимо, глаза его вздрагивали, как секундные стрелки.

Не выйдет.

Не выйдет у нас краями разойтись.

– Девушка, можно ваш телефон? – высокий протянул к Зое руку, улыбка медленно переползла в усмешку.

Зоя посмотрела на меня, недоуменно, по-детски. Телефон был у неё в руке, никаких «потеряла» и «забыла дома», отговориться не получится.

Ну вот, подумал я. Полистают сообщения – и «туши свет, сливай масло».

И успокоился – стало всё просто, больше не надо было чего-то выдумывать.

Всё стало очень просто.

– Грабли втяни, – сказал я, ощущая почти физическое удовольствие от рассыпающегося внутри страха.

Пауза длилась секунду. Затем я сблокировал удар длинного и тут же удачно попал гранцу носком ботинка под колено – когда-то на Песчанке я долго тренировал этот удар. Присел, уклоняясь от хука рыжего, рванул того за куртку, опрокидывая на асфальт. Упал сам, перекатился, первым оказался на ногах.

Высокий держался за колено, рыжий неловко поднимался. Без Зои я ушёл бы от них без проблем.

Впрочем, и сейчас шансы были.

Против двоих – были, вполне можно было поиграть.

Но только против двоих. Гоша вспомнил, кто он теперь; шагнул и толкнул меня в плечо – он не умел драться, Гоша Вторник, на Песчанке ему вечно доставалось.

Но драться и не пришлось: этот неумелый толчок переломил расклад; длинный справился с коленом и пробил боковым с левой – голову как ошпарили.

А следующий удар выбил из лёгких воздух, и стало темно.

 

 

*   *   *

 

В кабинете висел портрет Пушкина. Вдоль стены тянулся шкаф, забитый книгами – так плотно, что, казалось, их утрамбовывали молотком. Хотя каким молотком – киянкой, конечно же. До «сомнительного словоупотребления» гранцы пока не добрались, но, как говорится, лиха беда начало.

Вот и оказались мы с Александром Сергеевичем по разные стороны баррикад.

Смешно?

Уписаться можно от смеха.

И плакат во всю стену: «Возрождение Родины начинается с языка».

В камере били лениво и неумело, больше пугали. Хуже было с рукой – длинный гранец ещё тогда, на набережной, прошёлся каблуком по пальцам.

У следователя было брезгливо-усталое выражение лица, словно он только что позавтракал лимонами. Лысина, очки, лет за полтинник. Устал, бедняга, грамотность проповедовать. Пожалеть бы его, да не жалеется что-то.

– Напрасно ты так, Коротков, – сказал он. – Ребята при исполнении были. Зря.

Нет, кисломордый, не зря. Зря я Вторнику не впаял. Выйду отсюда – покалечу суку.

– Ладно, – сказал следователь. – По русскому у тебя четыре, в интернете над орфографией не издевался, как некоторые. Запудрили мозги – с кем не бывает. А что на Песчанке бывал, так это прощаемо. Homo homini lupus est – человеку свойственно ошибаться.

Зачем ты в латынь лезешь, Сенека недоделанный? Орфографического словаря мало?

– Так что бери ручку, пиши: «работа над ошибками», – продолжал следак.

– Над какими ошибками, начальник? Грамматическими или пунктуационными?

Губы распухли, длинные слова давались с трудом.

Следователь усмехнулся, положил передо мной лист бумаги.

– Ты лишних вопросов не задавай. Ты слушай и пиши.

– А если на «отлично» напишу? Отпустите, гражданин начальник?

Улыбнуться бы, да хрен улыбнёшься такими губищами.

– Не напишешь ты на «отлично». Ты вчерашние изменения в правила русского языка читал? А ударение где ставить сейчас – зво́нит или звони́т? Вот видишь – не читал. Но ты не боись. Напишешь про Виктора Зубова, которого вы Спицей кличете, про друганов своих с Песчанки. Вот и будет тебе «отлично».

Ну да, всё так и должно быть. А мы ещё думали – откуда столько быдла к гранцам набежало. А всё просто. Не нравятся правила – меняем правила. Свой в доску – за ошибки можно не дрожать. До поры до времени. Пока свой.

– Короче, Коротков. Из-за таких, как ты, я тут сутками в кабинете торчу. Пиши, что продиктую, и в камеру. И не в ту, где тебе хлебальник разрисовали, усёк? К своим пойдёшь.

– Рука болит, – сказал я.

Фраза далась тяжело. Слова короткие, а говорить труднее, чем всякую там «пунктуацию».

– Тут и зубами писали – неплохо получалось, – хохотнул следователь. – Левой пиши. Ну, чего застыл?

Пушкин с портрета смотрел недоуменно, только что по сторонам не озирался. А ты как думал, Александр Сергеевич: «Мой дядя самых честных правил»? Да он всех правил, и честных, и нечестных. Правильный был дядя.

– Нет, начальник. Я диктанты в детстве отлюбил.

 

 

*   *   *

 

Парни с раскрасневшимися лицами сорвали вывеску с надписью... [👉 продолжение читайте в номере журнала...]

 

 

 

[Конец ознакомительного фрагмента]

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в апреле 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: