Маленькая девочка, моя душа

 

 

Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече…

А. Блок.

 

 

 

 

Дождливым осенним вечером в дверь маленького деревянного домика, что стоит одиноко прямо у проселочной дороги, летом спрятанный от любопытных глаз густой зеленью белой и лиловой сирени и невесомыми хлопьями вишневых цветов, а зимой укрытый пеленой снега, спящего в кроне старой липы, раздался негромкий, но настойчивый стук. Дверь распахнулась быстро и без усилий – гостя, несомненно, ждали – и смутно различимую во мраке фигуру припорошило слетевшей с крыши стаей сморщенных листьев.

В дом ворвался отчаянный запах свежей осени, а вслед за ним на порог ступил Алеша.

Его встречала маленькая девочка, одетая в легкое кремовое платье. Глаза ее были большими и грустными, светлые волосы свободно падали на узенькие плечи и нежно переливались медью, кожа слегка светилась в темноте, а на губах дрожала теплая улыбка. Девочка протянула Алеше руки и ввела его в дом.

Дом словно преобразился, наблюдая за тем, как Алеша запирает за собой дверь, снимает покрытые грязным налетом кроссовки, скидывает с плеч черный рюкзак и потрепанную желтушную куртку с прилипшими к ней листьями. Дом вновь обрел хозяина, посветлел, выпрямил спину и сладко захрустел бревнами позвоночника.

Алеша открыл рюкзак и стал горстями вынимать из него листья; красные, зеленые, бордовые, с голубым и черным отливом, они взлетали в воздух и, плавно кружась, падали на землю (в доме не было пола), в раскрытые ладошки маленькой девочки, на плечи и голову Алеши. Хозяин протянул девочке каштан. Его крепкая зеленая кожица с рыжими пупырышками местами треснула и сгнила, но из-под нее блестел налитый соком глянцевый плод. Девочка торопливо схватила каштан и, конечно же, укололась. Наблюдая за скривившимся от боли Алешей, она нежно рассмеялась и пропела:

«Это же совсем не может быть больно!»

Алеша покачал головой, затем прошел в глубину комнаты, наступая на листья, и неуклюже сел на скрипучий стул. Маленькая девочка тем временем ловко и быстро накрыла на стол. Алеша медленно принялся за суп, в котором плавали осколки мыслей, и чересчур сильно сжимал деревянную ложку; выцветшие синие глаза с горькой усмешкой изредка смотрели в звонкие глаза маленькой девочки.

– Мне кажется, что вместо людей по улицам ходят треугольники… – впервые заговорил Алеша. – И чем острее их сердца, тем тупее головы. Голова у них одна, а сердец-то двое, хотя раньше, мне кажется, их вовсе не было – только вялая пульсирующая мышца, гоняющая желтую кровь. Вот и сейчас, пока я бежал к тебе, за мной шел один такой треугольник. Он блаженно улыбался, ему было хорошо, а между тем у него выстукивало два сердца, и он не мог меня нагнать, потому что хромал. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Девочка улыбнулась, доверчиво глядя в седые глаза Алеши, и чуть слышно вздохнула – так могла бы вздохнуть только бабочка, впервые в жизни расправившая крылья.

– Если даже ты не понимаешь и не узнаешь меня, то как понять могу я, ведь кроме головы и сердца у меня больше ничего нет!

«А глаза?»

Девочка еще шире улыбнулась.

– Глаза мои ты закрыла рукою, и я покойник. Я до сих пор не могу найти дорогу из того леса…

«Ты так и не научился улыбаться», – обиженно и вместе с тем серьезно пропела де-вочка, проводя пальцем по покрывавшим лоб Алеши глубоким морщинам – бесконечным дорогам его отжившей жизни.

– Я совсем поседел, – ответил он невпопад.

«Эта разлука показалась мне особенно долгой, – пела маленькая девочка, – ведь сегодня середина тоски. В прошлый раз ты навестил меня, когда дождь впервые заплакал стылыми слезами, а тоска еще не успела разъесть тебя так сильно. Я боялась, что ты больше не придешь, что ты уехал, что ты, наконец, умер. Каждая новая разлука – маленький, но очень быстрый ручей, который наполняет вместе с бесчисленными собратьями огромную бездонную реку – время, по обе стороны которого – ты без меня».

– Лучше бы я умер, – вдруг сказал Алеша, отбрасывая ложку, по которой ползала черная мысль, и поймав маленькую девочку за рукав потемневшего синего платья. – Да, лучше бы меня не стало, а вместе со мной – тебя, потому что нет у меня более сил нести на себе печать твоей тайны, гнет твоей совести, терзания твоих раздумий!

Маленькая девочка наклонила головку к сморщенному лицу Алеши и удивленно пропела:

«У нас с тобой одно сердце».

– Но не одна жизнь, – скорбно прошептал Алеша. – Я так устал приходить сюда, вспоминать, бояться… – Он тяжело задышал, даже приподнялся на стуле. – Здесь оживает моя память! Я совершаю паломничество, приходя сюда, ненавидя тебя за то, что ты все знаешь, всему свидетель, за то, что ты не можешь уйти отсюда со мной и вернуть мне меня!

Маленькая девочка обняла его за шею, обняла необыкновенно сильно, ибо он уже не мог пошевелиться, и дунула на седые старческие волосы.

«Новым мукам еще будет время усвоиться, а пока сбрось гнет старых, – пела меленькая девочка, баюкая плачущего старика, – ноги-то стопчешь, плоть-то износишь, а я останусь, я верну тебе память… Ешь похлебку из тараканов-мыслей – недолго еще осталось, Алеша, муки терпеть, совсем недолго...»

Алеша медленно раскачивался на стуле, закрыв глаза, из-под которых тихо капали мутные слезы.

Белокурые локоны маленькой девочки потемнели. Взяв в прозрачные ладошки лицо Алеши, она напела ему на ухо:

«Весь год я молюсь за тебя Господу. Он простит нам, и я вернусь к тебе. Стаптывай ноги, изнашивай плоть, маленький мальчик Алеша».