Сутки

Сутки стояли в дверях и пытались привлечь к себе внимание, чтобы демонстративно уйти. Любили они показушность. Ещё они любили маячить перед глазами, бить посуду и терять  ключи. Что ни день, то разбитая тарелка, что ни вечер, обязательно ключи не на месте. Совсем как дети малые.

А ещё они любили быть особенными. Я уже не помню, какие по счету сутки маячили в дверном проеме моей комнаты, но все они приходили ко мне радостные, свеженькие, с новыми идеями и предложениями, деятельные и энергичные. Все они приходили с твердым намерением изменить меня, во что бы то ни стало; и искренне верили, между прочим, во все свои намерения.

А уходили вот такие… как эти, например: кислые, обиженные, думали, будто их недооценили.

Возможно, я,  правда, их недооценивал. Сильно недооценивал. Если честно, я бы их и в грош не оценил. Подумаешь, сутки, их столько уже тут побывало, с такими вот грустными и полными негодования глазами, что волей-неволей, перестаешь их замечать.

А они, между прочим, были ещё и гордые: ни одни из них второй раз не приходили. Даже если заинтересовать, даже если пообещать, что исправлюсь, как я это поначалу делал, все равно не придут. А уж если их игнорировать, то тем более.

И вот так они зачем-то все время приходили и приходили, садились рядом, пытались оторвать меня от моих записей, зевали, ходили по комнате со скучающим видом, трогали пальцами книги у меня на полках, прятали мои ключи. Видя, что их  мелкие шалости совсем меня не волнуют, они принимались за новое хулиганство – били посуду, развешивали книги на шкафах, переворачивали горшки с цветами, точнее, горшки с сухой землей, потому как цветов там уже три с половиной года не водилось. Потом с гневным фырканьем прохаживались у меня за спиной, а потом, устав от такого наглого невнимания, садились на стул и смотрели своими грустными-грустными глазами. Смотрели, смотрели, вставали и уходили, предварительно помаячив на пороге.