Yesterday

Казалось бы, для главного героя пьесы всё осталось во ВЧЕРА: и любовь, и молодость, и творчество, и карьера…

Что остаётся – доживать, дотлевать?

Над этим вопросом размышляет автор.

Утро. Киевская квартира в центре города. За окном – серый ноябрьский дождь. Тускло светится купол Софиевского храма. Скромная интеллигентная обстановка на манер 1970-х годов: «стенка», старенькое пианино, проигрыватель, журнальный столик. На стене – фотографический портрет красивой женщины средних лет.

На узком диванчике лежит под пледом Игорь Петрович. В кресле клубком свернулась Мона.

Звонит будильник. Мона нервно мяукает.

Игорь Петрович. Доброе утро, Мона! Просыпайся-ка, моя кошка, кошка-хорошка! (Потягивается). Доброе – как раз. Не разбери-пойми, что делается за окном: то ли дождь, то ли чёрт знает что.

(Молится). «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли. Хлеб наш насущный… Хлеб наш насущный… Хлеб наш…»

Господи, да что же это такое? Господи, хоть память не отнимай! Сегодня «Отче наш» забуду. Завтра – «Евгения Онегина», которого с юности почти всего знал назубок. А послезавтра – что, и имя своё не смогу вспомнить? О, проклятая старость. Проклятая, проклятая старость! И жить страшно, и умирать страшно. А, собственно говоря, почему – страшно? Что же страшного в том, что тебя уже нет? Ведь до твоего рождения – всё же было и без тебя: и небо, и солнце, и трава. А тебя не было. И ты же не делаешь из этого трагедии? Почему же после твоего ухода – трагедия? Чепуха, а не трагедия! Кто ты? Старое, больное, впадающее в беспамятство существо. Вот зубы твои в стакане…

Вчера только читал книжку, которую Ксюша принесла из библиотеки. Автор – француз какой-то. Называется – что-то «… богов». «Ожидание богов». Или «Свидание богов». Да, чёрт с ним! Вчера читал-читал, а сегодня ни хрена не помню. Помню, что все там в кучу согнаны: и Геракл, и Пифагор, и Мата Хари, и Жюль Верн. А к чему всё это – убей, не помню. А вот голос Наташи Ростовой: «Посмотрите на папấ! Посмотрите на папấ!» в ушах звенит. Закрою глаза и всё ощущаю. Все интонации. Все запахи. Шуршание бального платья (сморкается). Да, старость… Когда-то сам смеялся над отцом: Первую мировую расписывал почище Ремарка, а вот как вчера «Динамо» с «Селтиком» сыграло – полный ноль.

(Смотрит на портрет). Машенька, доброе утро! Дожился, уже с портретом здороваюсь. С кошкой общаюсь. Осталось – с подушками, одеялом, столом. Бред какой-то!

Ну что же: подъём!

Встаёт. Шаркая тапочками, идёт в туалет. Шум сливаемой воды.