HTM
Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2020 г.

Николай Пантелеев

Азбука Сотворения. Глава 6.

Обсудить

Роман

Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 22.06.2007
Оглавление

9. Часть 9
10. Часть 10


Часть 10


 

Ближе к утру, перекрученные клубками мысли, сигналы, образы, воспоминания в голове Н стали постепенно распутываться и обретать логические очертания. Сначала что-то неясное, бесформенное, но знакомое, выплыло сквозь временную муть на сетчатку глаз. Потом вкус перекатил по языку остатки вчерашнего аристократического ужина. Уши как будто уловили далёкие мерные удары сердца, похожие на работу ночного порта, и пальцы тотчас ощутили его осклизлое пульсирующее тельце: тук, тук, тук… Теперь для затравки необходимо было правильно выбрать направление мысли, и поэтому раскатистое эхо всех наличных органов чувств проникло в центр мироздания творца – мозг, заставив его вполнакала прозреть, вытянуть векторы предчувствий в цепочку, то есть системно поляризовать, чтобы понять себя как себя. Значит так: это он! – человек, художник, эстетический смутьян – уже неплохо, потому что Н сейчас точно не хотелось бы вообразить себя волком, солнцем, первым апреля, дождём или той же птицей, к примеру. Впрочем, важно было ещё закрепиться в себе, ибо завтра, а точнее уже сегодня, его ждут великие дела! – переверни – паршивое дерьмишко – переверни – триумф! – переверни – провал… Нет, всё-таки успех! Cлом всего и вся – что обрыдло, засохло, навязло в зубах и этих несчастных полутора килограммах серого вещества, претендующих на овладение миром совершенства и скорое разъяснение себя… Лаконизм, лаконизм, лаконизм. Итак, утро – почти рассвет, начало нового дня, нового мира, нового человека. Н прозрел: свет – скользящий, обманчивый, физически ощутимый бьётся в шторы на окне, заставляя их ходить волнами, можно сказать, дышать тканью. Он резко вскочил с какой-то чужой постели в момент внезапной вспышки амбиций – значит, молодым? – только что окончившим престижное художественное училище, иначе – институт, уже признанным микрогением. Но вот что с головой? Она, как будто, «старая» – из актуального, пока не наступившего времени… в котором Л, таинственный карандаш, феерическая поездка на юг и всё остальное. Одну минуту, а куда делась Л?.. Н принялся бродить по безразмерной шикарной квартире, где на грязном полу, в проходах, на кушетках – везде – спали давно заброшенные, вернее утонувшие в юности, знакомые лоботрясы. Он случайно попал в ванную, включил свет: из зеркала, щурясь, смотрел всё-таки «сам», но внешне уже забытый, щедрый на вселенские страсти. Всё верно – значит, амбивалентность: сознание это, а тело – то. Пусть! Выходит, нет смысла искать Л – она появится позднее, или скажем так: в нужный момент. Н вернулся в комнату со смятой серой постелью и… внезапно ему стало душно, жарко, потно. Он бросился к окну, крепко зажмурясь, откинул шторы и тяжёлые скрипучие створки рамы… Свежий бешеный воздух прямым, шумным потоком ворвался в лёгкие, перетасовал внутренности и вернул их на место – норма – как приятно быть нормальным! Н попытался открыть глаза, но ощутил не то боль, не то слепой, крутящий мошонку, ужасный страх увидеть мир прежним – ломанным, вчерашним – косым, угловатым на пересечении вертикалей и горизонталей. Раз, два, три! Он с кровью разорвал ресницы. И, о чудо!.. Тысячи ярких, светящихся изнутри птиц, носящихся в смуглом воздухе, наполнили душу уверенностью в успехе его «абсолютно безнадёжного дела». Н громко рассмеялся в лицо тревоге, ипохондрии, депрессии и смех этот побежал между сутулых, сирых зданий спящего города, перетёк на периферию, чтобы вскоре вернуться с окраин дразнящим ку-ка-ре-ку! Отлично! Внутри тела заиграла кровь, слетели кожные хмельные складки, паутинки печалей, тревог, и захотелось действия, слома, преодоления – ну, сейчас начнётся… Однако, он нажал на тормоза – дока! – неспешно перекурил, дождался пока километровые розовые руки утренних всполохов закроют горизонт и только после этого пошёл искать случай, стараясь не разбудить своих пожизненно спящих собутыльников. Пусть спят златоусты – стружечники, если могут. Пусть обмотаются своим мастерством «гладкого», как соплями, – ведь их не тревожат падающие звёзды… И тут ему жутко захотелось поесть – вернее сказать, пожрать! – каким-то образом подтолкнуть к выходу маленький огненный шар внутри. Н легко нашёл в сумраке кухню, потому что это действительно была квартира Ё, исползанная им когда-то на брюхе вдоль и поперёк, и оставленная там… в клешах, в воплях гитар, скрипе «ломовых стихов», в самозабвенном угаре. Но здесь его ждало разочарование – ноль, пусто! Ноль в холодильнике – двухметровом, пузатом колоссе, ноль в буфете – пережитке старины, ноль на столе и под столом. Лишь в горке немытой посуды вокруг мойки радостно сверкали шарики красной икры, да из опрокинутой пустой бутылки водки – бр-р-р! – время от времени непостижимым образом капало что-то зелёное… Голодная чесотка выгнала Н в столовую – тот же разор, и только две голые аппетитные пятки торчали в разрыве стульев – не грызть же их, в самом деле! Он подошёл к древнему филёнчатому пианино, чтобы со зла разбудить всё это рано деградировавшее царство, хряснуть по мозгам аккордом! Но клавиш на инструменте не оказалось, кроме одной – светящейся справа, писклявой «до». – До-о-о! – Н попробовал голос – До-о-о… Да, сегодня мне судьба предложит петь… – до-о-о!.. Он легко ударил по клавише, ожидая услышать «до», но вместо звука из тела инструмента выскочил ящичек – в нём лежал биллиардный шар с надписью «скульптура» – интересно… Пришлось стукнуть ещё, ещё, ещё… В ответ выползло с десяток вставных челюстей: вокал, живопись, поэзия, роман, эссе, симфония и остальное, что составляет массив искусства, его невидимой, как слёзы героя, грандиозной души. «Выставка! – пронзило Н – сегодня открытие моей персональной выставки, где я представляю все стороны моего многогранного таланта… Я один, да! Я в поле воин!.. Слышите вы, трухлявые идолы азбучных истин! Я – цель, а не средство! Я поменяю, сообразно замыслу, русла творческих рек и заставлю их вращать турбины интеллекта!.. Я построю плотины на пути у тупости и создам водохранилища, где бактерии совершенства изменят химический состав воды животного. Я отравлю сывороткой гармонии весь свет и обязательно создам из семидесяти килограмм бытовых отходов своё главное творение – самого себя, то есть ч е л о в е к а… Надо скорее бежать в выставочный зал – там ведь тьма упущений, натяжек, шероховатостей, наспех сбитых фрагментов – где на всё взять сил?! Но я ещё многое могу подправить до начала, до открытия – время-то есть. Проклятье! Муторно как… нестерпимо хочется жрать! Ну, пожалуйста, – е с т ь – какое двусмысленное слово… тогда пусть останется, банальное вроде бы, «позавтракать». По – завтра – кать… Опять нелепица. Ладно, вперёд! Н, выскочив из роковой квартиры на третьем этаже, понёсся в направлении судьбы. По пути, на одной из пустых утром улиц, он обнаружил работающую не то пирожковую, не то блинную со столиками в скверике рядом, набрал блинов, сметаны, джема, кофе и стал азартно уписывать предмет, наблюдая как дворник, похожий на маятник часов, разгонял по сторонам мусор. «Какое отличное дерьмо!» – невольно мелькнула в голове фраза из культового фильма, и тотчас чревоугодие было прервано резко притормозившим напротив коповским джипом. – Документы есть? – гавкнуло оттуда подплывшее жиром мурло. – Всегда с собой! – Ты кто! – Гражданин мира. – Чево?! – Просто стою и ем, разве я кому-нибудь мешаю? – До хрена вас таких простых развелось! – Это вы так решили, а у меня на сей счёт другое мнение… – сдерживая дрожь, начал было воспаляться, уже бросивший еду, Н. – Знаешь что, гражданин придурок! – сплюнул коп – ты не умничай, а то сейчас свезу в «обезьянник», посидишь там «просто» трое суток, мозги подлечишь, бородёнкой углы пометёшь и сразу станешь шёлковым законопослушным гражданином безо всякого ми-и-ира – ясно?! Не слышу, блин, ответа!.. – Ясно, начальник – гражданин… извиняюсь, начальник, ясно. – То-то! – мурло расплылось в самодовольной дидактической ухмылке – ладно, живи пока… – и, серанув дымом, исчезло. «Если поточней узнать о себе, какой ты на самом деле мудак, то возьми в помощники власть над людьми…» – так, отходя от казуса, подумал Н, наклонился было к останкам – да! – блинов… и в ужасе отпрянул! В тарелке теперь лежали не блины, а несколько фотографий – на них, спина к спине, группами сидели прекрасные обнажённые люди: восковые печальные мужчины и женщины с одинаковыми бескровными дырочками в холодных телах. Так и есть – война!.. Хвост самолёта, обломки зданий, остов моста, трупы… и среди всего этого бредёт с заупокойной бутылкой субботний знакомец – бродяга. Н прошил кислый пот: «Ситуация! Что же предпринять? Выбросить эту гадость, порвать, уничтожить?! Съесть!.. Как?! Да вот так! Раз и навсегда сожрать!.. Не оставить потомкам и намёка на их животную предысторию. Так надо! – корчась отвращением, он взял одну карточку – на удивление она оказалась мягкой, тёплой, возможно, остывающей плотью позора – скомкал и смело отправил в рот. Вкусно – не вкусно, а надо жевать, надо уничтожить, давясь, символ скотства, полить его изнутри соляной кислотой, ферментами, сжечь, нейтрализовать, обезвредить! И только ты – творец! – способен так, садомазохистски расправиться со злом, потому что ты трал – а кто же ещё?! Ну скажите, наконец, матерям: всё! всё! – ну кто-нибудь! – всё… Н спокойно допил кофе, недовольно икнул, достал чистый носовой платок, утёрся, и как ни в чём не бывало, поспешил к пределу. Ага-а-а! Кошмар во сне не страшен, если ты устанавливаешь в нём собственное созидательное, жизнетворное начало – вот! Город же просыпался в ворохе проблем, город потягивался, кряхтел, с омерзением смотрел на будильник, город пытался спастись от своей убыточной жизни под одеялом. Звеня, бежал вниз по улице трамвай «прошлое – будущее», из чёрной трещины в туче подмигнула одинокая звезда – на самой туче сидел, свесив ноги, огненный человек – или бес?.. Нет, огненоликий ангел. За стеклом витрины художественной лавки продавец, в расшитом стразами халате, вытирал пыль с метровых «номерных» мастихинов, из-за спины у него торчали два селёдочных крылышка, а голову венчала тюбетейка – шапо, похожая на волшебную гору с башней. Последнее, впрочем, скорее домысливалось возбуждённым творцом. Его боевой дух спиралью поднимался к точке кипения, разум сортировал по убывающей меру завершённости дел, и так он, в венчике умственных хлопот, оказался пред вратами ада – ли – рая… Терпеливо попрепиравшись с сердитым, продвинутым в «измах» охранником, Н, чеканя шаг, ворвался в зал своей творческой славы. Не надо, наверное, пояснять, что на вахте он привычно получил в спину удар: художнички… от слова ху… Прости, господи, худо! Но даже и не почесался назад, потому что всецело был впереди, где его ждал триумф. Став посредине огромного зала, Н довольно осмотрелся: вокруг на подиумах стояли скульптуры, проекты заоблачных городов, очеловеченных зданий, лежали рукописи, партитуры, только что отпечатанный трёхтомник избранного – поэзия, философские эссе, рассказы, роман с претензиями на вечность, беспризорные афоризмы. Стены по периметру светились фантастической живописью: здесь были острые портреты, тонкие пейзажи, звучный жанр, натюрморт, потрясающие мастерством «фэнтэзи», рисунки, шаржи, подмалёвки, замыслы, иллюстрации и десятки иных пограничных «штучек». В одной стороне зала стоял он сам – чуть незавершённый, слегка непросчитанный, далёкий от капитальной зелени бронзы. А напротив располагался высокий десятиметровый алтарь человеческого духа: сложная конструкция из тяг, плоскостей, панно, надписей, портретов, книг, нот, рельефов – аллегорический памятник тем, кто созидал высший человеческий разум. – И к кому… – воскликнул Н – я не прочь присоединиться!.. Нет, он скорее это не воскликнул, а пропел: при-со-е-е-ди-ни-и-и-тса-а-а… – эдаким красивым чистым баритоном – Да здравствует глория! В горле у него заклокотало вдохновение, он промычал, настраивая голос: м-м-м-о-о-а-а… и с ходу взял высокую ноту – о-о-о!.. Теперь его порыв окреп, оброс децибелами, он ширился, уплотняя пространство вокруг себя, и вдруг массивная люстра под высоким потолком зашевелилась, тонко аплодируя ему сотнями ярких хрустальных подвесок. – Браво, браво, браво! – присоединился к люстре Н – виват, творческий гений, ура! Скажете, рисовка? – отнюдь! – если можешь, делай! Что это за бред такой: могу – знаю, что могу, и поэтому не хочу… Ну, что за прыщавый онанизм?! Нет, сейчас т а к: лучшее всегда впереди! только вперёд и вверх! всё есть воля, ты есть воля! начни с себя! чтобы быть сильным нужно сильно бояться… И баста! – надо работать. В первую очередь он решил убрать резавший глаз бугорок на одной из статуй – взял молоток, зубило, если хотите, резец – прицелился и снёс! лишнее. Браво, браво! Теперь стало конгениально. Но особенно ему понравилось, что кусок мрамора, не достигнув земли, превратился в ворох мыльных пузырей, скользнувших ввысь. «Под руку» попалась ещё парочка мелочей – смахнул!.. Но довольно – нельзя же право излишне клиниться на скульптуре. Н взял в руки томик избранного, остро пахнущий типографией и произнёс: сейчас я изменю в этой книге одну фразу, и это значит, что здесь и в последующих книгах тиража, на седьмой странице вместо «везде хорошо, где нас нет» – будет стоять «везде хорошо, где я есть». Он махнул пером над соответствующей страницей – буквы закопошились, пошли волной и ловко перестроились по замыслу – отлично! Теперь живопись – собственно, пенаты – то для чего родился… Н приосанился, элегантно охватил палитру, оплевал её из тюбиков, подлил в плошки масла, пинена, лака и пошёл почти вприсядку вдоль стен – здесь равняя, усиливая, смягчая… здесь вводя контраст, конфликт, контрапункт… здесь размахивая пропущенную подпись… здесь, заставляя, божественный женский лик усмехнуться – всего одним мазком по зрачку – бац!.. Ну а тут, портрет некого сатирического вельможи – за счёт, блеснувшей сквозь бурые губы, фиксы – приобрёл околозвериный дьявольский оскал. «Так вот, вседержитель – слуга безвременья, ты не уважаешь меня и других как материал или часть мира, так пусть все узнают правду и прозреют насчёт того, кому они послушно кладут поклоны, и снимут эту мразь с медийного пьедестала истории!» Сплюнув в сердцах, Н отложил палитру и метнулся к инсталляции человеческого духа, добавить зеркального блеска золотым табличкам с именами его друзей и коллег, творивших на протяжении веков. Всех их он знал лично – допустим, рецепторно, позвоночно, архетипически – всех искренне любил, понимал, жалел, ценил. Хотя и спорил с похмелюги – ну и что! – пусть до хрипоты, до зубного песка, до извилистого мата… Но всё же не попусту, а истины ра-а-ади! Да и не рассорился ведь ни с кем насмерть, а ежели и охамил кого… то и они, прямо скажем, ещё те овощи!.. Ренегатствуют, юлят, проповедуют без права, лебезят перед властью, лауреатствуют. А знамя сколько раз теряли! а лицо! а себя! Хитрой тягой внутри конструкции Н чуть вывернул свой замысел в сторону воображаемого зрителя, подразумевая, что какой-то маленький шажок доступности искусство всё же может сделать ему навстречу. А «популяризировать вообще» – это ремесленное дело учителей, толкователей, критиков, брахманов, культрегертов или юродивых. «Должен сам! сам, сам, сам… Сам человек имеет перед собой обязанность стремиться к прекрасному – без этих подстав и подсовываний – почитай-де, калечка! Ведь именно ему – паразитствующему всюду! – культура, в первую очередь, сущностно необходима для установки пр-р-равильного мироощущения!» – подумав так, Н вновь отпустил тягу. И подобострастный поворот к воспринимателю, к ясельности и заинтересованному дидактизму, принял вид холодной в отношении идиотии – непримиримой с глупостью, невежеством, наивной простотой хама, и откровенно вытирающей ноги о пошлость – заносчивой фигуры. «Зело борзо!.. А ведь это идея!» – Н, приценившись, слепил вокруг подиума, на котором покоилась композиция, глиняный ленточный барельеф, олицетворяющий с у м м у, подавляемую развитым творческим духом: жадность, тупость, насилие, самодурство, зависть, невежество и прочее, через запятую… Таккк! Но, не удовлетворившись достигнутым эффектом, творец, выпростав язык и весело сопя, придал уродливым маскам, как бы спрессованным в общую массу, характерные черты известных истерических – пардон, описка! – исторических личностей. Опять показалось мало! И завершила глумление над химерическим злом дорожка босых ступней художника прошедшего, посвистывая, по мусору времени. Но довольно! Есть ещё важное дело… Впрочем, Н не удержался, отошёл подальше от творения и, наклоняя голову вправо – влево, с гордостью осмотрел монумент своей раскованности – право, лихо! Теперь главное – человек! – метафора цели, образ несовершенного совершенства, острый галечник природной целесообразности… Он твёрдо и медленно, вспыхивая и остывая, ощупывая, можно сказать, себя, подошёл к, увязнувшей в липком кале основных инстинктов, статуе. По замыслу творца подлинный человек растёт не диалектически из эмбриона – через роды, детство, юность, зрелость, старость – в бездонный потолок неминуемой смерти – нет! Человек, как гриб, лезет из под земли, имея уже классические пропорции, и двигается в себе незаметно, ступая на прибывающие тончайшие пластинки побед над собой души – шаг за шагом – вверх, вверх, вверх… Поэтому заготовка человека – ясно, автопортрет Н – находилась ещё по колено в паркетном полу, напоминающим в точке соприкосновения плывущую белковую зыбь. – Нет, голубчик, ты низок! – воскликнул творец и, обхватив холодную плоть эскиза за бока, потащил её туда… в облака, к идеалу. – Не идёшь, собака! – Н покраснел, вскипел, покрылся мутной моросью пота – вверх, иди! Приказываю, прошу, умоляю!.. Он ревел, выл, приступообразно напрягался – кажется, даже невольно пукнул от натуги! Но, но… нечто мерзкое окрест, нечто правящее пока миром, не позволяло увидеть хоть какие-то плоды его поистине титанических усилий. – Ах ты, тварь! Ты будешь расти! – Н пнул себя в зáдницу или, мягче говоря, в заднúцу. – Я понимаю, что эстетика – это вериги творца, но скажите тогда, что является её целью, если не человек?! Создавая талантливое, совершенное в искусстве, художник утверждает себя окончательно как создателя Человека! – из себя, из соседа, из того, кто родится завтра. Собственно «бесцельность» и «бесполезность» искусства – это его бесценность, то есть сумасшедшая ценность в мире идей, выбора направления, формирования позитивного мироощущения. И поэтому, надо понимать, что во внешнем мире у него нет настоящих задач, а есть только задачи внутренние: доказать неслучайность, законность существования рода человеческого, попытаться определить движением возможности и границы одушевления инстинктивного, примером творческого горения увлечь всех остальных на грандиозную битву с животностью в себе. Н криво усмехнулся: потом иронично скажут: как это мы сами не догадались! А я отвечу, не замечая сарказма: да потому что вы в одночасье перестали быть наивными, быть детьми, ибо растёт единственно то, чему жить ещё и жить. Растёт то, что задаёт вопросы и что далеко от «взрослого» самодовольства. Ещё усилие. – Поддайся! – взревел Н и последним рывком вытащил статую до щиколоток – ну пусть так! Человеку рано на пьедестал, рано сосать… вдруг резанули внутреннее ухо знакомые слова – пошли вон! Сегодня рано «сделать всё и сразу» – пусть и «тем другим» останется что-то, от чего руки зачешутся. И тут… он обнаружил на теле болванки трещины, вмятины, разрывы материала – это были следы его преждевременных усилий создать праобраз совершенства. Он метнулся за глиной и принялся яростно латать пустоты. Внезапно к колокольным ударам его сердца добавился шум из окна. Вбежал охранник: пора открывать, народ собрался, требует – не задерживайте! Пора, дескать! – Успокойте их как-нибудь… – бросил Н – ещё немного, сейчас! И службист поскакал держать оборону. – Вот уж, верно… господа, рано сосать друг у друга чле… – добила всё-таки здравый смысл известная цитата, и статуя, как по приказу лишившись скелета достоинства, стала оплывать в бесформенную глыбу – ожила, вроде. Сначала Н полоснул восторг: смерть – это начало новой жизни!.. Но ответственность, жажда триумфа воли и бесспорное сейчас тщеславие мгновенно бросили его, ещё не оперившуюся, не научившуюся летать душу, в отчаянную пропасть. Восприниматель толпой валит посмотреть на себя со стороны, можно сказать – подрасти, а увидит только очередное фиаско создателя, ещё одно фиаско, которое по счёту! Н в полубреду пытался ещё придать с е б е форму, но неожиданно новые волны трескучего провала прокатились по выставочному залу: картины кровоточили краской – ползли, буквы выскочили из книг и тысячью тысяч муравьёв разбежались по полу – облом! Статуи стали плавиться, рисунки на глазах пошли чёрной плесенью, даже макеты городов, сдувшись, бессмысленными клочками картона лежали на подставках, а ноты его гениальных рапсодий парили всюду в воздухе, словно бестолковые мотыльки. Н нашёл совок, веник и попытался собрать с паркета предложения, мысли, идеи, суффиксы, точки, но они торжествующим образом спрыгивали с совка и жалили, жалили руки, ноги, шею, позвоночник, его бессмертную, по допущению, душу. Бля – апокалипсис! Попытки остановить бегство красок с холстов тоже не удались – лишь добавили грязи. И верно: бунт цвета – это грязь, как и любой бунт… Глупая, неумелая рука, смешивая яркие чистые тона, не в состоянии создать из них радугу, а плодит только зеркальную невежеству серость – таковы законы жанра. Какого?! Жанра жизни. Н подбежал к окну, отодвинул тяжёлую штору и увидел внушительную толпу окружённую полицейскими мигалками – кома… Что дéлить или делáть?! И тут его взгляд упал на алтарь человеческого духа, зримые очертания которого он хотя и создал, но имел к самому алтарю лишь косвенное отношение перспективы. – Ну и!.. – он вопрошающе ошарил знакомые артефакты, триумфы, лица – чем вы поможете мне, несчастному собрату! Ведь мой провал – может стать и вашим: разъярённая толпа уничтожит не только меня, но и вашу нетленную до поры плоть! Или вы на одно мастера – являться ко мне в башку «с бодуна» и затевать пространные дебаты о вещах в себе?! Пом… помогите-ех-ш-ш! – захотел он крикнуть, спеть, возопить ещё недавно звонким баритоном, но из глотки вылетели лишь механические скрипы, шумы, лязги, шорохи – ш-ш-ш… Когда-то так после торжества музыки шипела железная патефонная игла на лбу чёрной, как сейчас небо, пластинки. Трагедия! Ш-ш-ш… ш-шалага, шалага… Что?! – Повзрослей, салага! – донеслось из-за алтаря, а возможно, это была издёвка державших остов, звенящих струн? – Повзрослей! – скривился Н. – Да-а-а! Проскочи годы, эмоции, страхи, аплодисменты, потери… – Как повзрослеть! Да и что это изменит сейчас, когда распад личности на составляющие кажется необратимым? – он тупо рассмеялся – повзрослеть… Ха-ха-ха! Нет, смех творца сейчас не был смехом сумасшедшего, не был истерикой или продолжением страха – нет. Просто ему стало очень весело: вся выставка – оплывшая формой попытка крика – теперь казалась ему скандальной акцией эстетствующих молодых бузотёров – да будет так! Чем хуже – тем лучше! Разве хаос не революционен?! Ага, и еблысь – в конец эволюционной очереди! Внезапно тьма накрыла сознание, и в смешении красок, букв, форм, нот – Н угадал даже не особую эстетику, а что-то выше – состояние великолепной, страшной грозовой ночи, в которой из выстрелов атомов, молекул, кварков, пыли создаётся регенеративная энергия бури. – Значит ломать?! – Тишина. – Сейчас не хочу! – А кто тебя заставляет… – Ломать – противоестественно для творца… – Но не то ли ты мыслишь сделать с миром? – Не то! Не то! Не то!.. – похоже, что создатель уже плакал… И массив алтаря в своём безупречном сиянии внимал ему с бешеным равнодушным сочувствием: ты сам! Потому что, кроме тебя, никого не было и нет! Потому что «ты! сделаешь». – Ничего я уже не сделаю, по крайней мере, сегодня. Лучше отложу акцию по отравлению мира ядом совершенства до лучших времён… Махнув рукой, он направился к выходу из зала. «Однако, я и прятаться не намерен! Встречу судьбу с открытым лицом – взглянуть бы на него сейчас… Ну, а если повезёт, то я всыплю всем этим поглотителям якобы прекрасного по первое – о!.. – число. Всыплю интеллектуально, естественно. Пусть узнают каков на выверку творец! И один в поле воин». Н «на полусогнутых» приблизился к двери, за которой громоздилось жаркое дыхание тысячи разъярённых глоток: ну, где он там!.. Доколе! Пусть явит миру свою «нетленку»! Откройся, художник, от слова ху!.. Долой творческий произвол! – это уже провокаторы – громи рассадники умственного неравенства! И следом нестройное, рабское: смело, товарищи, в ногу… духом окрепнем в борьбе… – Где, в чём и как! вы окрепнете… – проскрежетал зубами Н, взялся за ручку двери и… почему-то решил «привести себя в порядок». Он подошёл с закрытыми глазами к невесть откуда взявшемуся зеркалу, вдохнул смелости: ну, раз-два-три – я? – не я!.. Нет, это я! Ура! Он увидел на поверхности стекла себя сегодняшнего, подкопченного, искушённого первыми серебряными трещинками в смоляном поле бороды… «Вот как! Захоперивал выставку один – он же обфукался, ввиду спеси, а отвечать за всё предстоит мне, человеку, которому – вот уж воистину! – ничего не страшно. Что ж, какая-то логика в подобных кульбитах сознания есть… и не вы ли, старички – панове, ежедневно платите в аптеках долги по векселям «ошибок молодости»?! Не вы ли, не мы ли, не ты ли, не они ли – ли…» Здесь произошло подавление звуком «л» всех остальных – сейчас лишних, букв алфавита – и откуда-то из-за спины появилась Л. – Ты! – Н перекрёстно обвил её хрупкое тельце – зачем ты здесь! Сейчас сюда ворвётся толпа страждущих совершенства и разорвёт нас, тебя… Уходи скорее, а я их остановлю: пусть не одолею, но окажу сопротивление! – Это слишком просто… – мягко оттолкнула его муза – ты художник – слуга таланта, а не его повелитель. Если можешь сделать в жизни «хорошо», то не делай заведомо «плохо», убеждая потом всех и вся, что плохое есть хорошее, а ошибочное – правильно, как делают твои антиподы – параноики. Талант имеет право разрушать только эстетическую мерзость, мстить ей исправлением. Но те, кто сейчас за дверью храма, – разве все они не достойны сами понять свою исправимость? Ты же сам говорил, что далёк от проявлений национализма на бытовом уровне. Пойми – они хотят «быть хорошими». За тем сюда и жаждут попасть, ибо быть зрячим лучше, чем жить слепым, и они ждут от тебя не провала, за который как раз и порвут! А ждут именно о з а р е н и я. Так дай им то, что можешь дать – триумф духа, точнее даже души! Мы все люди, включая и того, кто сейчас сидит в камере смертников… Пусть мы живём без понимания, какими должны быть, и всё же мы в состоянии победить себя. Но мы слабы и сможем сделать это только после того, как сильный явит нам пример победы над собой – вот ты и яви «пример» с большой буквы! Докажи, что у творца нет иной первой задачи, кроме человека в себе, и что физиология тупого сопротивления друг другу на порядок ниже, чем интеллект соединяющий разное в целое… Возьми! – она протянула Н знакомый карандаш – эстафетная палочка поколений творцов доверена тебе – не мешкай! У тебя на всё – про всё несколько мгновений, уходящих в вечность… – Убедила! – вскричал, всколыхнул, вспорол мощной лужёной глоткой воздух властелин идеального и в десяток дельных, точных, страшных ударов инструмента придал хаосу первозданный творческий вид произведения. Буквы вернулись в книги, ноты – в партитуры, макеты взошли тестом, скульптуры обрели внятные очертания, краски мощными шлепками легли на холсты, рисунки очистились от скверны, а груда человека – его месиво – развернулась, словно пружина, немного покачалась и замерла на тонком миллиметровом пьедестале со скромной надписью «сё человек». В тот же миг дверь зала распахнулась, и ревущий вал публики проник во все закоулки художественного процесса. Н и Л подхватило течением, разнесло, закружило, запуржило… Их тела соединялись, сливались с другими телами, или, если угодно, душами – они перетекали друг из друга, обменивались плотью впечатлений, чувств, слабыми доказательствами единства, избранности, сходства целей и средств, конечным ощущением, что жизнь человека – это не навязанные ему собой же оплошности, тревоги, страдания, акты насилия, страхи, кошмары, трагедии, вакуум абсурда – долой этот раритетный дуракизм! – а огромное пространство радости, счастья, творчества, созидания, гармонии, любви, совершенства – ясный – красный! – доступное только тем, кто освоил правила движения по жизни без мук физиологии и боли толкания «других» локтями своего эгоизма. Наконец сумятица первых минут катарсиса улеглась, тела людей разъединились, разбрелись – они разговорились… Но присутствующие теперь пространственно души, впрочем, остались сверкать на плоскости потолка в ярком фруктовом салате самоочищения, самовосхищения и радости… То тут, то там занялись пылкие художественные споры: откуда талант? Каждому ли дано? Как достичь в себе большего, чем есть? Не раздавит ли задача крупнее тебя – именно тебя?! Как, родившись из страха, творцу одолеть себя, и есть ли смысл выздоравливать совсем? Где пределы саморазвития? Что противопоставить деградации? – и поэтому – что живое, что нет?! Гармония и контраст – враги или союзники? И так далее по чистой линии, восходящей в бесконечность… Отбиваясь от заинтересованных почитателей, собратьев, литавр, критики, репортёров, зевак, Н принялся искать Л, потому что без неё его лёгким не хватало воздуха, голове – крови, и руки не слушались, и сердце почти стояло. И он нашёл её стоящую в немом оцепенении пред алтарём человеческого духа. Он подошёл, обнял её сзади, обрёл целостность фрагментов и… пусть даже заплакал от «счастья быть!» с условием, что слёз его не увидел никто, потому что они текут внутри – текут по скелету, сухожилиям, мышцам, извилинам мозга и мыслей. Муза спросила, указывая носиком на персоналии в композиции: это всё твои друзья? – Мои друзья – твои друзья – друзья тех, кто накапливает – семь раз подчеркнуть! – оптимизм, а не разбазаривает время и жизнь, кто её – жизнь кладёт, чтобы унаследовать единицы действий потомкам. Опять возникает вопрос – зачем? И вот ответ: чтобы делать хоть что-то «от головы», а не тратить себя на бесконечное блуждание по физиологии и бытовой психологии, чтобы иметь целью нечто большее, чем жалкая безмозглая старость и мерзкая смерть в объятиях вселенского заслуженного одиночества. Кто думает иначе – тот и живёт иначе. Паскудно, что «иначе» пока «думают» – то есть вовсе не думают! – все, почти все, многие… Это варианты на личный выбор. Конечно можно и в одиночку, или даже парой, слопать необъятный, зефирный торт жизни, но вместе-то намного веселее, да и здоровее, надо сказать… – Эге, да ты оказывается гигант! – раздался сзади знакомый голос. Н без страха повернулся и увидел того самого копа, что давеча разрешил ему жить. – Ты это… ты не обижайся, браток… – насупился тот – понимаешь, еду я утром с происшествия – один троих «положил» на тридцать колото – резаных ран… Кровища, мухи! Так вот, настроение – будто тухлого дерьма наелся, а тут ты. И похож, вроде, на одного дерзкого моджахеда в розыске – ну я и наехал… – Понимаю – Н незаметно сжал ладонь Л – но ты же сам себе такую судьбу избрал? – Эх, брат – художник, да кто из нас чего и когда выбирает! Ты что ли талант в себе разыскал – это он тебя призвал, так и моя участь – меня. Это здесь в зале красота и восторг прекрасного, а на улице обстановка, мягко говоря, совсем иная – обойтись бы при даме без мата… – А что же мешает распространить власть совершенства на всё?! – Власть тьмы, наша общая то есть… – Сам-то ты как здесь оказался? Только не говори, что из интереса зашёл! – Брехать… – простите, мэм! – врать не буду. Нас сюда в оцепление бросили. Ты видел как толпа бесновалась – всякое могло случиться… Ну и сюда заглянул заодно. Я ведь тоже – только не смейся! – в «художку» ходил, но потом… Потом участь. Сейчас иногда на кухне от телевизора прячусь за рисованием – как-нибудь покажу. Вы – художники, думаете, что вы одни правы, и мы – сила, то есть, не нужны, но вот убери совсем власть хотя бы на недельку, и ты увидишь, как мир мгновенно в кошмар превратится, а человек – в зверя… – Постой, но если так быстро можно опуститься, то почему столь же быстро нельзя очеловечить общество? – Бесполезно! Хотя, вот у них спроси – почему нельзя? Я, например, двумя руками «за!», но не первый. Вот как только они все станут людьми – так и я туда же, а пока… Ну ладно, не буду вас больше отвлекать от славы, и, как говорится, большое спасибо за искусство! Я тебе скажу, что прихватил «отсюда» «кое-что» – «вот сюда» – он постучал пальцем по лбу – ты не обижайся на меня и прими на память маленький презент, как символ соединения двух ветвей власти – вашей: духовной, и нашей: физической, телесной, то есть. Коп протянул Н наручники – тот невольно одёрнул руку… – Да ты не дрейфь! Считай, что дарю вам с дамой для эротических фантазий. Ну, знаешь, как в кино бывает… – коп многозначительно подмигнул – бери! Новяк… И ещё раз – не держи на меня зла, пока! – он дружески хлопнул Н по плечу и исчез. – Кто это? – спросила Л. – Так… один побеждённый позитивным действием страх… Знаешь, надоели мне все эти овации, здравицы, восторги, потому что я брежу уже следующим проектом – летим! – Куда? – На свободу! – Н сцепил дарёными браслетами свою руку и Л – это наши обручальные кольца, а ключ мы выбросим в космос… Вперёд! Они взмыли в образовавшуюся на потолке бездонную прогалину и полетели над долами, весями, городами, сёлами, горами, озёрами, морями, ледниками, тучами, облаками, чтобы, наевшись досыта весеннего пылающего воздуха и влаги, пролиться однажды в человеческое неустойчивое половодье горячими цветными каплями правоты творческого жизнеутверждения. А иного – повторит эхо эха – художнику не дано… Не! да! но…

И вот ещё что: слишком много у жизни прокуроров – избыточно, непереносимо много. А вот адвокатов – один – другой доблестный идальго на толпу обличителей…

 


Оглавление

9. Часть 9
10. Часть 10


Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

30.11: Яна Кандова. Задним числом (рассказ)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература» (без рекламы):

Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2020 года

Все номера с 2015 года (без рекламы):
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2020 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!