HTM
Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2020 г.

Дан Маркович

Белый карлик

Обсудить

Повесть

Опубликовано редактором: , 9.07.2008
Оглавление

2. Глава вторая
3. Глава третья
4. Глава четвертая

Глава третья


 

 

 

* * *


Теперь бы вернуться, что-то объяснить.

Сразу после школы армия, небольшая вроде бы войнишка, ограниченный контингент. Земля пыльная, сухая, камень серый, небо тяжелым непроницаемым пологом… Неделями все живое и неживое сечет песок. Зато как успокоится ветер, дивные на небе цвета по вечерам!.. Домишки чудом прилеплены к горам или наполовину в песок вросли. Люди – яркие, чужие, все у них по вековым правилам, своим уставам. А тут мы, со своими школьными распоряжениями вперлись.

Схватка передовых частей, и я, в хвосте колонны. Там и пролетел он со свистом, чуть задел и дальше, крошечный осколок. Бритвой по шее, маленький, да удаленький. Думал, мне конец. От потери крови. Течет и течет она из шеи без остановки, утекает неумолимо. Сразу мысль пробирает до костей – до чего непрочно все!.. И в наружном мире – неумело и опасно устроено, и внутри... Обе непрочности сойдутся, разом навалятся – и пиши пропало.

Я потом анатомический атлас изучил – чудо, что только вена порвалась. Артерия рядом; если б она, вопросов больше не было бы. А чувство легкое, словно по воздуху летаешь, мысли в голове веселые, дурацкие… только слишком быстро темнеет день. С тех пор мне эта смерть, через кровопускание, казалась симпатичной, близкой и возможной, даже веселой. Я не боялся самого процесса, это важно. Нет дополнительной преграды, когда приходит настроение или уверенность, что хватит, хватит…

А это часто со мной бывало, не скрою.


* * *

Помотали по госпиталям и домой отпустили – из одного сумасшедшего дома в другой, зато мирный. Кровь не совсем нормальная оказалась. Жить будешь, говорят, но если спокойно, тихо, а на суету кислорода может не хватить.

Но я-то знаю – ошибка, вернее, вранье, ничего не было с анализом. Врачу, он один в крови разбирался, вся эта потасовка надоела, и он отпускал кого мог. Парень лет тридцати, лицо было такое... умное лицо, но остервенелое… потерянное, что ли...

– Иди, – говорит, – и головы не поднял, – живи спокойно.

Слышал, потом его судить хотели, а он повесился. Не нравится мне такой конец, когда воздуха не хватает. Не хотелось бы повиснуть без опоры, дрыгать ножками, довольно унизительно. А вот потеря крови мне понравилась.

Но в одном он прав был, несчастный этот врач – я другой крови. Союз нерушимый, мы разной крови, ты и я… Я понял это за много лет до исчезновения твоего. Много лет, сильно сказано, что такое десяток лет по сравнению с историей?.. А вот и нет – десяток лет, это тебе не жук плюнул.


* * *

Никто не знал, не видел, в том бою еще одно событие произошло. Десять минут всего.

Обожгло, резануло, но боли не почувствовал. Как таракана веником, смело с открытой брони, кинуло на обочину. Скатился в неглубокий овражек, по листьям сухим. Ноябрь, но край-то южный, предгорье, красиво, тихо. Если б не война…

Кровь из шеи струится, копаюсь в листьях. Хотел встать, никак, на левой ноге лодыжка вспучилась, на сторону вылезла, и кожа синяя над ней. Решил ползти наверх. Дорога рядом, подберут.

На другой стороне оврага, меж редких стволов, вижу – две тени, передвигаются плавно, бесшумно… Я замер. Но один уже заметил, ткнул в спину другого. Остановились, молчат, разглядывают меня сверху. Не вечер еще, но здесь, в ложбинке, сумерки. Первый что-то сказал второму, тот кивнул головой и ко мне. Бесшумно спустился. Я еще удивиться успел, как ему удалось, по листьям-то… Потом тень упала на лицо. Я глаза закрыл. Шея в крови, струйка живот щекочет. Может, думаю, примет за убитого, уйдет… А он стоит надо мной, разглядывает. Долго смотрел.

– Заец?..


* * *

Я, кажется, не сказал еще, моя фамилия Зайцев. Зовут Костя. Но где бы я ни появился, меня моментально Зайцем зовут. Среднего роста, худощавый, волосы темно-русые… Даже скучно, описывать себя. Ни одной выдающейся черты во мне нет. Да, шрам над верхней губой. Заяц с заячьей губой?.. Ничего подобного, упал в пятилетнем возрасте, тремя стежками зашили. Губу починили, а шрам остался. Кажется, все время ухмыляюсь. Пытался усиками скрыть, а на рубце волосы не растут. В школе за усмешку попадало, и в армии. Пока на войну не отправили. Там уже никто не удивлялся.

Я смотреть боюсь, но голос мирный. Глаза открыл. Узнал.


* * *

А в автобусах его не было.

Прогулочка в сторону Кавказских гор. Вместе с поездом три тыщи километров, но страна была единой, цельное свое пространство, и нас спокойно, не торопясь везли. Из разных городов свезли отдыхать. Мы ехали по степи полдня. Я раньше никогда не видел такого ровного пустого места. У нас в Прибалтике тоже равнины, но все время что-то мешает глазу, и пространство не наваливается внезапно – где-то кустик, кучка деревьев, холм зеленый… На юге Эстонии красивые круглые холмы, местность уютная, домашняя. За каждым холмиком что-нибудь новое, человеческое жилье или изгороди, пасутся черно-белые и рыжие коровы…

А здесь дикий простор, человеку делать нечего.

Но я слишком удалился, шесть лет прошло от того лагеря до наших игр с железом. Трудно поверить, что кто-то всерьез нацелился тебя прикончить. Наивная мысль все время – за что? Я ведь хороший.

Хороший, как же…

И мне уже двадцать, я в овраге лежу, а надо мной Давидка стоит.


* * *

Я случайно попал в тот пионерский лагерь.

Родители у меня погибли, сначала детский дом попробовал, потом родственники перебрасывали друг другу, я, видно, не подарок был. То у одних, то у других. Неплохие все люди, но чужие, свои у них дела.

И так, пока меня тетка, ссыльная, не нашла. Когда она меня взяла, ей сильно за пятьдесят было, не тетка даже, а матери седьмая вода на киселе. Она меня увезла в рабочий поселок за Чудским озером, и там я жил, а она в детском садике работала воспитателем. Ее в города долго не пускали, и она привыкла там жить. В небольшом местечке много лет, но своих не забывала. И вот нашла в столице, привезла к себе, хотя большая семья, дети, внуки уже были. Мужа нет, его давно в лагере бревнами задавило. Случайно узнал, не рассказывала никогда.

Путевку в лагерь ей предложил профсоюз, и она, оторвав от своих двух внуков – мне! Никогда не забуду, такие люди редко встречаются.

Ладно, зарапортовался…

А месяц получился радостный, яркий. Остался теплым пятном в жизни, таких немного, пожалуй, у каждого, да?..

И был там Давид.

В старшей группе всем по четырнадцати. Он сразу главным стал, хотя и опоздал. Главного сразу видно. Он боролся здорово. Особенно ему удавался мостик, лоб и ноги на земле, остальное в воздухе гибкой дугой. Говорит – “попробуй…” Прижать к земле, победить его. Я долго старался, не получается…

Он терпел, потом говорит – “Ну, Заец… ты мне ребра продавишь, локтем нельзя!” Но он мирно, и вообще дружелюбный парень. “Я родом с Кавказа, – говорит, – мы в горах раньше жили, нас мало осталось”.


* * *

Это он передо мной был.

И нам обоим по двадцати, мы в чужой стране. Теперь и дураку ясно, что в чужой. А тогда не думал, спасался, старался выжить.

А он, похоже, своим стал?..

Как он здесь оказался?

Наверное, так же, как я…

Лежу, а он надо мной с автоматом стоит. Глушитель у него, так что никто не узнает, не услышит. Найдут, может, через год обглоданный скелет. Собаки, шакалы, птицы… всем достанется.

Его ни с кем не спутаешь, не то, что меня. Глаза разные. Правый светлый, серый, а левый яркий, карий глаз. И весь как плотная кубышка, ноги коротковатые, сильные… Короче, узнал его, сомнений нет. А как он меня вспомнил, ума не приложу. Ничего особенного во мне. Наверное, по губе, по улыбке моей вечной.

Я даже про страх забыл, так удивился. Война домашняя оказалась, все рядом, снова пионеры встретились. Какой он враг, непонятно.

А потом мысль мелькнула – как же он свою жизнь искалечил, ведь ему обратно пути нет!..

– Нет, – говорю, – не помню тебя.

Ему словно легче стало, посветлело лицо.

– Правильно думаешь, Заец. Забудь, что встретились.

Автомат, я говорил, с глушителем, щелкнул несколько раз. Рядом с головой земля разлетелась на мелкие частицы, по щеке мазнуло грубым наждаком. Он к лицу наклонился и говорит, негромко, но отчетливо:

– Замри. Потом уходи отсюда, Костя. У-хо-ди… И забудь.

Поднялся ко второму, они расплылись в сумерках.

Я все отлично понял. Только куда уходить… и как уйдешь тут…

Подождал немного, пополз наверх. Почти сразу подобрали, хватились уже, искали. Весь в крови, ранен в шею, и щека раздулась, на ней мелкие порезы, много, не сосчитать. Хирург удивлялся, что за чудо такое… Шею зашили, а порезы сами зажили, только сеточка белесая осталась на щеке. Тонюсенькие рубчики на загорелой до черноты коже. Памятка от Давида, чтобы не забывал его. Я часто вспоминал. Что с ним, где пропадает?.. На земле слишком часто убивают, но еще чаще пропадают люди, и для других, и для себя.

Он смешливый был парень.

Да, приезжали ко мне из части, рассказывали, что был еще налет, похоже, та же банда. “Жаль, тебя не было, какой-то ловкач с той стороны автоматными очередями песню выстукивал. Ребята, кто понимает, по ритму различили – “расцветали яблони и груши…”

У меня сердце дернулось, словно куда-то бежать ему, а некуда. Но я виду не подал.

– Басни, – говорю, – показалось. Так ни один человек стрелять не может.

Потом еще раз встретились с Давидом, но это в конце истории.

А как звали врача, который меня вытащил оттуда, не помню.


* * *

Еще одна неприятность получилась, небольшая, по сравнению с другими. У меня после ранения голос пропал.

Я забыл сказать, что пою. Вернее, пел, до четырнадцати. Меня даже Робертино называли. Его звонкости не было у меня, но пел неплохо. И слух абсолютный, говорили. Я тогда в поселке жил, ездил два раза в неделю в Нарву, пел в хоре, учился. Выступали в Таллинне, даже в Ленинград один раз съездили. А около четырнадцати голос, как известно, меняется, и петь невозможно, срывается на фальцет. И даже вредно, мне запретили. Незадолго до армии снова попробовал. Другой голос, баритон, не очень сильный, но приятный. Нужно учиться, мне сказали. А потом военкомат, и пошло-поехало…

Какой-то нерв задет осколком. Говорить-то говорю, но негромко и хрипло, а если громче, срываюсь на шепот. Жаль голоса, но привык. К отсутствию чего-то легче привыкнуть, чем к новому, смешно, да?..

Значит, не петь мне теперь, не самая большая в жизни потеря.

А я любил петь. Моя любимая была –

“ …Выходила на берег Катюша…”


* * *

Вернулся, жил ничего, пришел в себя. Молодость чем хороша – обман зрения. Все думаешь, впереди лучше будет, а сегодня – “ерунда, перезимуем…” А потом оказывается, лучшее-то позади, а дальше ничего не светит.

Насчет пения и вспоминать нечего. Незадолго до армии, я говорил уже, все начал заново, всерьез учиться надо, а не выступать. Бросить эти показушные штучки, детей только портят этим. Муза Ильинична, преподавательница вокала из Гнесинского, согласилась со мной заниматься. Я имя ей изменил, она человек скромный, еще обидится. Но мы немного успели...

Вернулся, как-то на улице встречаю ее, шляпка, авоська с картошкой и луком… Она обрадовалась, "приходите… должны продолжать…" А я молчу, стараюсь не говорить, только головой качаю.

– В чем дело, Костя?..

Ну, я на горло показал, на шрам. Она заплакала, "что с вами сделали…" Я некрасиво повернулся и пошел, чтобы она не видела мое лицо. Что я мог сказать, не люблю, чтобы жалели. Ничего особенного, жив, а все остальное… заживет как на собаке, отряхнусь и дальше… Я дальше плыть хотел, мои корни еще не были подточены, это постепенно происходит, незаметно.

В педагогический каким-то чудом втиснулся – физика, математика, что-то помнил со школы. Туда легче было поступить, мужчин ценили. Учить детишек не собирался, но образование необходимо. Родительский ранний урок, он самый крепкий. Взяли на вечерний, а днем работал. Мне никто не мог помочь. Домашние приборы умел чинить, склонность к технике. Все время числился где-нибудь, с милицией шутки плохи были, а зарабатывал левым трудом. Потом в школу пошел работать, времени на починку почти не осталось. В школе деньги незаметные, за пять дней пролетают, экономии не получалось у меня. Сначала шикую, потом зубы на полку, ищу корочки по углам, копеечки по щелям… Попивал, но скромно, болезнь не позволяла. По воскресным да по вечерам, по старой памяти соседи приглашали к телевизорам. Видимость хреновая, но терпеливый, долговечный наш “Рекорд”. Главная поломка – блок переключения каналов.


* * *

Интерес к знаниям с раннего возраста закладывается. Меня в пять лет читать научили, я сам хотел. Не обсуждалось, нужно ли… по-другому быть не могло. Самые серьезные вещи не обсуждаются. Что можно дать ребенку до семи, мне дали. Оказалось, немало, с остальной жизнью не стыкуется.

Не все плохо было, не прибедняйся. Я в десятом классе был, шестнадцать исполнилось. Тетка говорит – едем в столицу… Добилась. Через два года я в свою комнату переехал, в бывшей родительской квартире, начал жить самостоятельно. “Теперь ты сам, – она говорит, – не подведи меня…” А потом армия...

Особый был сталинский дом, в самом центре, огромные хоромы, недосягаемые потолки, сексуальная лепнина по углам, вид на речку… Потом я эту комнату обменял на очень плохую однокомнатную квартиру, да на первом этаже панельного дома, да еще в самом последнем захудалом районе. Но зато отдельная, и с тех пор в ней живу. Гриша рядом на площадке, у него такая же халупа, только больше оборудования. От разных жен осталось. Жены от него за границу уезжали.

Гриша лет пятидесяти пяти, высокий, с седыми лохмами худой человек. Когда-то литературный Институт кончал, шестидесятые годы, Аксенов и товарищи, великий энтузиазм… и Гриша среди них, а что написал, скрывает. Потом самые известные отчалили, кого вышибли, кто сам уехал, а Гриша остался. Никто его не знает, понемногу писать перестал… в общем, пропал, но не сознается человек. У него с женами полное доверие, они его любят, время от времени пишут, одна из Израиля, другая из Аргентины. Все имущество оставили ему, он с годами пропил, но остатки былой роскоши все же помогают поддержать уют. Он мне красочно описывал полную картину, а я только следы застал. Сосудик для варки кофе, с длинной ручкой и арабским именем на борту, вот все, что заметил из признаков достатка. И все-таки, попадаются памятки большой жизни… картинки, рисуночки с дарственными надписями… Забыли корифеи Гришу, а он и не роптал никогда.

У меня с женами наоборот, сам уходил, и все мое исчезало. Не то, чтобы удерживали – забывал, оставлял. Иногда лень идти или неудобно, у чужих людей хранилось. Как там появлюсь… Пусть лучше выбросят, заранее согласен. Оттого моя квартира пуста. Я из нее все выносил, когда в очередной раз соединялся, а обратно ничего, кроме своего тела, не возвращал, вот и результат. Гриша считает, в этом есть и хорошая сторона, сейчас многие стремятся пустое помещение снять.

Но я отклонился, просто хотел сказать, что люди есть всегда, только мы их в упор не замечаем.

Интересно, что во мне все разделено оказалось: детство отдельно, книги – особый разговор, потом война… а вернулся другой человек. Началась жизнь ежедневная, обычная. Серая. Я ее терпеть не могу, ежедневную да современную, кроме двух-трех приятных деталей. Но их современными не назовешь, простые увлечения и страсти, всем понятно?..

А что не заложено во мне, тоже ясно. Достаточно одним глазом… Бардак в халупе, без простыней кровать… И эти женщины приходящие, уходящие… если серьезно – они так себе, одно притворство. Если без шуток.

А я без шуток не могу, мой конек – бездумное веселье.

Плыву себе и плыву.

И пишу о том, как живу, записываю помаленьку. Хочу серьезный рассказ или даже повесть написать. Пару строчек нацарапаю и отложу. Зато целый день хожу довольный – “ни дня без строчки…” Несколько дней хожу или неделю, боюсь посмотреть, что я там натворил. Наконец, соберусь с силами и загляну…

Тошнит от тупости!.. Написано тупым предметом, чувствую. Вырву листочек из блокнота, а за ним другой стоит, тоже забит тупыми мертвыми словами. И за него схвачусь, чтобы выдернуть… потом раздумаю, ладно, пусть… А вечером снова строчка просочится, а утром снова не могу терпеть – неистребимая жажда разорвать да уничтожить!..

Недалеко продвинулся. Одолел меня рассказ.

– Если очень близкое тебе, лучше не лезь на амбразуру, – Гриша советует. Он у меня лучший советчик по всем делам. Если б сам слушал свои советы… Смешно устроено, да? Или сам делаешь, или советуешь другому, и то и другое невозможно совместить.

– Зачем писать, если безразлично?.. – я ему возражаю. Я всегда ему возражаю, потому что он всегда прав.

– Ну, не совсем… Но отдалиться не мешает. Ты и сам знаешь.

Может, и знаю, но все равно хочется. Слабость моя – все напролом да напролом…


* * *

После той войны были еще малые потасовки. Но я совсем перестал понимать, смотрел со стороны. Последняя попытка у Белого дома в 91-ом, как же, присутствовал, страдал, слезьми обливался… Особый восторг, все вместе, братья… С тех пор начал прозревать. Время перемен не митинги, не книжные радости. Мясорубка поколений. Империя подминает под себя, крошит людей не глядя, чтобы к былому величию выкарабкаться. “Государство, нация… любой ценой!..”. Обратно не получится, хоть полстраны перебей. “Вместе чтобы выжить?..” – и в это не верится. Разделились бы лучше по семьям, родам, разбежались по земле, места, что ли, мало… Нет, простой жизни хуже смерти боятся, уцепились за свои удобства, жрут и жрут... Весь мир помешался на жратве и зрелищах, и мы, с горящими глазами – туда же?..

Хорошо бы, все кончилось новым общинным строем, пусть не совсем первобытным, ведь говорят движение по спирали?..

Одним словом, попался, ухнул в эпоху разлома и разброда. Оказалось, плохо приспособлен к возможным изменениям. Еще повезло – квартира своя, могу руками, например, телевизор починить, а это главный в жизни прибор, смотровое окно.

А вот в семейную жизнь пролезать не нужно было. И первый раз, и во второй… Потом история в школе получилась не совсем интеллигентная. Работы не было. Со стихами возникли неурядицы, высмеяли меня. Одно за другим, пошло-поехало. Одно за другим.

Все не так, не так!..


* * *

Как наша судьба незаметно но прочно связана с глобальными явлениями. Противно, но деваться некуда. В эпоху поворотов начинаешь понимать, что раньше, пусть мерзко и страшновато было, но все лучше, чем теперь – на льдине да в апрельский теплый день.

Мне говорят, подумай, идиот! Ведь убивали!

Кто спорит… Но бывали времена, направо-налево не крошили. Сумрачные, тихие года. Каждый век возникали такие щели во времени лет в двадцать шириной. Счастливое поколение, считай, если тихая щель ему достанется лет в двадцать, да еще в те свои годы, когда желание жить налицо и силы на подъеме. Живи и радуйся. А в девятнадцатом веке, не двадцать, а все шестьдесят, наверное, – прадед, прабабка, деревянный дом в тихом и чистом прибалтийском городке… Девять детишек, шумные вечера, внизу магазинчик, ювелирные прелести, мелкий бизнес, как теперь говорят. День за днем, год за годом… растут дети, умирают старики, все правильно, все достойно…

Кончилось войной, Европа вздыблена, смерть, перевороты, лагеря… Гриша теперь вздыхает про свои двадцать – шестидесятые-восьмидесятые, повезло, говорит, попал в брежневский рай. Можно было жить собой, прожить на пенсию и даже подкармливать детишек, достигших зрелости… в ненужном учреждении гонять чаи в теплой компании … в крайнем случае сосать почти даровую корку хлеба и рассуждать об особой роли интеллигента в историческом процессе... Сладкие мысли, сладкое время.

А мне что досталось? В двадцать война, в тридцать перестройка, и пошла катавасия, где моя щель в двадцать лет шириной?

Зато свобода!..

Очень своеобразно поняли. В гробу я видел вашу свободу.

Вы скажете, “стыдитесь”?

Сами стыдитесь. Что оказалось? – то, к чему стремились, давно подвержено тленью, прогнило и вонючим гноем исходит. Мы, как всегда, солидно опоздав, выбрали самый замшелый вариант, паршивого Боливара, он нам по скорости показался подходящим скакуном. И совершенно неясно, как выкручиваться. Талдычили про выбор, а какой тут выбор – или тягловое животное, зрелищ и хлеба, или вампир и бандит… или снова на амбразуру?.. В математике есть задачи неразрешимые, Ферма и прочие, отчего бы в темном углу истории с такой не повстречаться?..

Нет, не страшно нам, тупичками промозглыми не запугаешь! В истории все разрешимо. Нарожать новых людей вместо негодных, отправить на свалку несколько поколений, и нет проблем. И оправдание налицо – процесс требует.


* * *

Начал свою повесть, и сразу затор – как писать, словно сам с собой говоришь, или почище надо?.. И посоветоваться было не с кем, Гриша всегда поддержит, но критик он плохой. Я говорил уже про него, Григорий Афанасьевич, пожилой алкоголик. Зато у Гриши знакомый оказался, назову его Виктор, потому что он известен сейчас. Недавно умер, и мне неудобно, скажут, примазываюсь, сочиняю себе биографию. Гриша взял у меня рассказы почитать, а потом отнес этому Виктору – “посмотри, парень пишет…” Я не просил, наоборот, запретил другим давать. Он хороший человек, Гриша, правда, свинью мне недавно подложил – спалил дом. Но он нечаянно, мы отстроим, постараемся еще, поживем.

Тогда я рассердился за рассказы. А он – “ извини, извини… Однако, сейчас же беги к нему, он ждет. Другого случая не будет, умрет скоро”.

Доброе дело сделал да еще извинился. Понял, что я в эту рукопись много вложил, и чуть-чуть помог мне. Правда, без разрешения пролез в чужую жизнь. Но иногда нужно влезть без спроса!..

Я не стал возражать, хватило разума, редкий случай. Разозлился, было, но посмотрел на него и сник. На нем домашние штаны, грех и смех, содержимое из дыр поглядывает.

– Возьми, – говорю, – вот… спортивные… Тоже с пробелами, но еще поправить можно.

Взял адрес и пошел.


* * *

Толкнул дверь, там открыто оказалось. Он сидел в кресле у окна, лицо в тени. Высокий, видно, и тощий. Голоса своего нет, металлический звук из горла. Там у него железная трубка воткнута, вырезали гортань, рак. Он держал в руке мои листочки. Подумал и говорит.

– Знаешь, неплохо для начала. Чувствительно, но не сентиментально. Насмешливые вещицы, это неплохо, но попробуй что-нибудь серьезное написать. Насчет грубости – знай меру. Но если очень хочешь сказать – говно, так и говори. Только не ошибись. Если не оно, тебе не простят.

Засмеялся, вернее, зашелестело у него в горле, потом захрипело. Он закашлялся, махнул рукой – иди, иди. Я взял свои рассказы и ушел.

Шел и думал. Начал ведь серьезную историю, но то ли слов не хватает, то ли умения… А может решительности маловато, боюсь вовлекаться, вспоминать?.. Мечты не сбылись, совсем другое у меня получается, и довольно невзрачная картина… а признаваться самому себе не хочется.

Потом читал его книгу, еле продрался. Написано сильно, но больно история бредовая, забубенная. Летопись пропития таланта.

А слова его оказались мне полезны. Вот я и пишу теперь – “говно”, и совесть меня не мучает.


* * *

Однажды мне Марина подвернулась, первая жена. Я же говорил, за каждую хватался. Никаких спидов мы не знали, кроме мелких пустяков.

Как увижу нормальные ноги, женские, полные… и особенно задницу, что скрывать… Сразу освоить пытаюсь. Отвернуться, оставить в покое не умел. Словно обязанность у меня такая. Иногда и не хочется! Постельные битвы до смерти надоедали. И другие мысли есть, а вот бес каждый раз затягивал.

Дурацкое объяснение, для смеха. Всего лишь молодость да пылкое воображение. Спешил жить, а выбирать не было привычки. И еще, по наивности казалось, что это сближение людей, ведь ближе не бывает. Не может быть, чтобы потом – чужие?.. В шестнадцать простительно, потом как на идиота смотрят. Наверное, я и есть идиот. Мне нужно было кому-то рассказать. Я много видел, и все во мне сидело, сидит, сидит, комком застряло в груди… Иногда кинешься рассказывать – чувствую, слушают из вежливости, а знать не хотят, сочувствовать – тем более. Чужим грузом свою жизнь отягощать… мало кто согласится.

Несколько лет после моей войны прошло. И я все чаще стал чувствовать – страшная усталость во мне. Не знаю, откуда, незаметно подобралась. Безразличие ко всему. Особенно по утрам, когда надо в жизнь с особым жаром устремляться. Вдруг хиреть начал. Не живу, а плыву…

Постоянно грызешь себя и осуждаешь, а где ты видел других людей?.. Ну, видел, но странное дело – почти все неприятны мне. Цели мелкие, и так настырно на своем, на своем стоят… Как моя теща на банке варенья – эту дай, а не ту, и трава не расти. Не люблю мелкое настырство. А настоящих, глубоких людей почти не видел. Единицы. Не совпадают с общим направлением. Сминают их ради справедливости и тишины.


* * *

Значит, Марина, с ней глубже чем обычно получилось. Чем лучше? Не знаю, что сказать. А, ничем. Такое оказалось время и настроение. Наверное, устал от никчемной жизни, захотелось послужить кому-то, так бывает. И она вовремя несколько слов сказала. Тоже случайно, по настроению. Может менструация, а я вообразил черт знает что. Попробовал, как обычно, ударными темпами, а она возражает – “застегни где расстегнул…” Я удивился, но послушался. И влип.

Потом мог смотреть на нее не отрываясь, произошло-таки смешение чувств и страстей. Как известно, любовь – давление спермы на стенки пузырьков, где она образуется, так мне образованный медик объяснил. Знание – сила, да?.. Не издеваюсь, нет, слегка подшучиваю. Серьезно ни с самим собой, ни с людьми разговаривать невозможно, зачем спящую собаку будить… Но и вечно усмехаться устаешь, скулы ноют. Вот я и расхотел общаться с посторонними, слишком много приходится объяснять. Научился молчать. Умней не стал, просто со временем шкура дубеет. Сдерживаться легче стало. Ты суровый, – мне говорили. Не суровый, железом задело. Зато теперь шея кривовата, легче меня стало узнавать.

И других задело, говорят.

Думал иногда, наверное, это помогло. Или наоборот?.. Мама, помню, внушала – “думай, думай, умных не любят, но ценят…”

Нет, не война, она только краем прошлась. Раньше причина. Долго жил по чужим домам, и потом, рано из теткиной семьи уехал. Надо было самому, чтобы на шее не висеть. И я дом понимал как ночлежку. Мне потом не раз говорили – “ты домой только спать приходишь…” И правильно, так было. С шестнадцати сам за себя. От разбоя и упадка, я думаю, трусость защитила. Еще книги, с детства интерес к литературе, это мимо не проходит.

Не только война. Шесть месяцев – и на всю жизнь? Но вообще-то прикоснулся, и обомлел. Разрешено убивать! В книгах об этом есть, но когда сам участвуешь, другое дело. Особое чувство возникает, все перевернуто. Пусть тысячу раз говорят – обороняемся, защищаем… Чушь собачья. Но главное! Я думал, с другой стороны чужие… и вдруг разглядел родное лицо. Лицо! Это меня перевернуло. Пусть одно лицо: я – одно, другой – одно, и картина меняется.

Так просто это пройти не может. И мне не сошло. Сначала видимость – выплыл, а потом память доконала. И жизнь современная, она кого хочешь изведет.

Потом я решил записать эту историю. Гриша посоветовал, а я ухватился. Мне легче стало, верьте – не верьте…

И все равно, понемногу начал сдавать. Радость жизни потеряна, время тянется как серый дождливый день…


* * *

А сначала – вернулся, работал, учился, все в порядке у меня… Стандартно как-то, но старательно происходило. Я вылезть хотел, выползти, такое было чувство. Обязан, потому что выжил, это главное. Очнешься ночью, как после кошмара, хотя я снов не вижу почти. Чувствую всем телом – живой… Лежу в безопасности и тишине. На простыне растянулся, и никакого песка на ней. В начале были еще простыни, потом пропали. Я стирать перестал, почернеют – засуну подальше или выброшу.

Значит, лежу – живой, и все остальное мне безразлично. В начале чувство радостное было. Я никого не мог подвести. Всех, кто на меня надеялся – мать, тетку Наталью… Старался, хотя, каюсь, легкомыслие часто побеждало. Как приличный, в Институте два года отсидел, прикладном, от скуки чуть не сдох. Потом в школу решил, все-таки дело благородное, уроки математики и физики. Посмотрел, а дети-то другие. Умней, чем мы, гораздо умней. И хуже, злей, что ли, безразличней. Наглые, дерзкие… Учиться им, почти всем, не нужно. Приторговывали уже, мыли машины, собирали бутылки, зарабатывали больше меня. Что я мог им сказать, классный руководитель?.. Сам ничего не понимал. Думал, читал, но ничего путного не мог из себя выжать. И врать не умел, от природы недостаток мой. Если б историю преподавал, на второй бы день повесился. Физика другое дело.

И все равно не удержался. Наша жизнь кого угодно доконает.

Только на историю не вали, ушел и ушел, сам не знаю, почему. И правильно, какой я учитель, смех один!..

Снова в дебри залез, вернусь к Марине, огненной лошади, это ее гороскоп.


* * *

Как в анекдоте, жил два года в постели, ничего не помню. Брось, не так все просто. Голову на грудь положит – хорошо… и кажется, свой человек… Я всех делил на своих и чужих, так получилось. Своим бесконечно доверял, как же иначе!

А кончилось тоже анекдотом – она, оказывается, с другом моим еще встречалась, находила время. Нет, с приятелем, у меня друзей со школы не было.

А в школе был, Сергей. Хороший добрый мальчик, я с ним два последних года дружил. Он жил с родителями, а я у тетки. Он многого понять не мог, например, почему я не люблю к ним приходить. Единственный сын, мать учительница, добрая болтушка. Отец все на работе, директор лесопункта, где бывший лагерь. Зато по воскресеньям все вместе у окна. Разговаривали о книгах, читали... А я книгу с полки вытащу, у них много интересных, и поскорей убегаю.

А потом вбил себе в голову, что друзья не нужны, сильный человек все сам преодолеет. Тоже из литературы, откуда же… В книгах все есть. Он спорил со мной, печально усмехался, кепочка у него была с длинным козырьком, лицо тонкое… Потом они уехали, и я потерял его навсегда.

Знатоки прозы не простят. В рассказе, говорят, каждое ружье должно стрелять! Что стало с этим Сергеем у тебя? Он должен где-то появиться, текст замкнуть.

Я не против, но уже не пойму, рассказ или жизнь, где одно кончается, другое берет разгон. Мне уже трудновато отличить.

Так что пусть – что-то замкнется, а что-то насовсем порвалось, и на бумаге, и в жизни тоже.

Но одна история замкнулась у меня, ее-то и пытаюсь записать!.. Иногда бывают такие штуки, случайные, якобы, встречи. И не штуки, а глубокие потрясения, без них жизнь мертва. Что ни говори, а без тяжелого и страшного она мертва.

Рассказ так и не дописан, писатель из меня никакой.

Но где же Марина?..

Если надолго выпустишь нить из рук, сам забудешь, что дальше.


* * *

В тот день вернулся домой рано. В последнем классе преподавал. Рассказывал про современную физику, скорость света, частицы, большой взрыв… от здравого смысла очень далеко. За это люблю современные учения. В детстве обожал про звезды – гиганты, белые, красные, потом белые карлики появились. Особенно мне нравился этот карлик – крохотная звездочка, но очень уж плотный в ней материал. Сама меньше земли во много раз, а весит как наше солнце. Особое состояние вещества. Может взорваться, стать огромной раскаленной туманностью, может сжаться, превратиться в черную дыру. Тогда про черные дыры никто еще не знал. Но я все равно карлика любил, подозревал, что он еще многое может, хотя почти совсем сжался. Если б я мог стать звездой, то стал бы белым карликом. Не потому что невысокий, просто плотность и тяжесть нравятся. А легкости я не понимал. Научился ценить, когда писать начал.

И этот рассказ хотел написать легко и радостно, как тогда было. Но если знаешь конец, по-другому видится начало.

Так что моей легкости ненадолго хватило.

Рассказывал Давиду про звезды, он слушал, потом говорит:

– Я думал, у каждого своя звезда. А они нам совсем чужие, оказывается.

Я удивился, ничего не сказал.


* * *

Мы с ним одинакового роста были, только он шире, талии никакой – чурбанчик, и ноги короткие. Плечи покатые и даже узкие, а грудь широкая. Бегал сильными прыжками, для плавного бега ноги нужны подлинней. Мы одинаково бегали, а в остальном он сильней был.

Он прибыл с двумя младшими ребятами через несколько дней после начала смены. Поднялся на наш чердак, было послеобеденное время, по правилам сон, но мы не спали, болтали о том, о сём… Вошел, и говорит – “привет, я с вами буду жить, я из Ташкента”. Из Ташкента, ого! Ничего себе проехался… Рядом со мной была незанятая койка, он подошел и говорит – “не возражаешь?” Как будто она моя!..

После войны я часто вспоминал его, как он теперь, куда делся, на юг пошел или на запад, бросил воевать или продолжает, может, нашел еще страну, где беспорядки или надо устраивать жизнь по справедливости, кого-то выгнать и так далее. А может живет себе в Париже, домик купил в пригороде, лихо ездит на мопеде… Он что-то про мопед говорил.

Но это уже слишком... Разболтался, а про Марину где?


* * *

Вспоминая, не заметил, как оказался возле дома. Старенький двухэтажный, мы с Мариной снимали первый этаж, две комнаты. С задней стороны огород, туда выходит крохотная веранда с покатым в сторону от дома полом. Квадратные мутные от грязи стекла… кое-где выбиты, дверь снята – проем, и ступеньки спускаются в траву… Марина не захотела жить у меня – панели яд какой-то источают, врачи обнаружили в наших хрущобах. К тому же черт знает где, уйма езды, и транспорт ненадежный, а она в центре работала. Культурный массаж, дипломированная медсестра.

А здесь, словно в диком месте, город хищными присосками окружил, приближается, но не достал еще, такой вот островок запустенья и покоя. До центра двадцать минут… Я очень этот дом любил. Наверху хозяин, старик, месяцами жил у детей, почти не видели.

Каждая неудача несет с собой удачу. Если б не этот дом, многого бы в моей жизни не было. Марины могло бы не быть… Но я не о ней – о доме мечта осталась. А про Марину могу ошибаться. Необузданная страсть хоть раз в жизни должна довести до полной бессознательности. Иначе недовольство рождает горечь – “вспомнить не о чем…” Часто это заблуждение, не о чем жалеть. Но ведь недоказуемо, и недоказанным останется. А жить нам приходится с недоказанным и с недоделанным, вот беда… Умереть – это понятно, но ведь и жить!..

Хорошо бы сказать свободно и спокойно – было…

Мне передала одна умная старушка, а ей с гордостью поведала гувернантка, дева старая … – “у меня всю жизнь любовь была…” На какой-то станции меняли лошадей, задержалась на полдня, с родителями. И там ждал юноша, ему в обратную сторону. Они не разговаривали почти, перекинулись вежливым словом. И вот она считает – было!.. До конца жизни помнила. А он? Никто не знает, может, и он.

И я, человек другого времени, доверчиво передаю дальше, хотя не понимаю. Доверие к истинам прошлых поколений ничем не заменить, ведь не всегда возможно понимание.

Заразился от Григория, мелкая философия на глубоких местах.

Но был такой дом, и веранда, это важно.

Еще была лодка, мостки, глубокая вода, сад на чужом берегу, яблоки… яблоки были…

Но об этом еще рано. Значит, о веранде.


* * *

По вечерам кресло сюда вынесу, сижу, пока не стемнеет. Марина говорила – “ты странный, на что тут смотреть?” А я здесь многое видел, вдали от всех. Высотки на горизонте, в летнем предзакатном мареве. Город прямоугольный, серый… а здесь островок жизни, петрушка вытянулась, могучее растение... герань... какие яркие у нее цветы... воробьи скачут... Где, где... Неважно, в старом районе около Сокола, там еще домишки деревянные стояли. А сейчас не знаю, что там, и не хочу туда, смотреть больно.

Так вот, веранда…

Покосилась, доски прогибаются. Я любил ее. Как домик отдельный, кораблик мой… Иногда делал крюк, подхожу сзади, чтобы видеть. Есть такая болезнь, клаустрофобия, страх закрытых пространств. У меня наоборот – любовь к ним. Терпеть не могу площади бескрайние, места скопления людей, улицы широкие, помещения огромные… Хочу, чтобы за спиной надежно было. Как в окопе, да?.. Там рыть их мука – копнешь и тут же засыпает. Пока доберешься до прохлады… Серый среди серой пыли.

Как-то делал ремонт, ободрал обои, оттуда тараканы – еле живы, спинки в пыли… Тут же вспомнил окопы… Но в том доме забывал. Сижу в кресле, передо мной оконце, стекло выбито, вид живой на травы, кусты… у самого крыльца рябина, подальше еще одна, осенью гроздья багровые у них…


* * *

Рано вернулся, иду, ничего не подозреваю. Детишек в тот день отправил на медосмотр, на два урока раньше притащился.

Чужая страсть плохо пахнет. Он химию преподавал, упитанный парень, добрый, веселый, ничего плохого не скажу. Выглядело убого, смешно. Даже тогда – я увидел, удивился. А как красиво в кино… Все не так! Отвислый жир, брюхо трясется... болотные звуки – чмокания, всхлипы... тусклые глаза, мокрые губы...

Кухонный нож на столе лежал. Сам не успел удивиться. Сказался, что ни говори, навык. Но ударить толком не смог, на полпути остановился. Ничего не произошло – комедия и только! Отсек кусок жира на животе. Даже не отсек, случайно надрезал. Желтый с багровыми прожилками комок, болтается на кожном лоскуте. Он жир прижал к себе как самое дорогое, и, повизгивая, топчется на месте. Потом упал и закатил глаза.

Я бросил нож и ушел. Домик рядом, соседка уехала на неделю, оставила ключ. Я там отсиживался, дрожал от шорохов, всю ночь ждал, что арестуют.

Они милицию не вызвали. На следующий день увидел его в школе, он шарахнулся от меня. Я понял, ничего не будет.

Ничего я особенного не сделал, даже обезжирить этого дурака не сумел. Жирок прирос, наверное, к брюху через неделю. И страх мой быстро испарился. Но толчок был, и название ему – мерзость.


* * *

Я мерзостно себя чувствовал, словно вывалялся на помойке. Не потому, что такой уж чистенький – это слишком оказалось для меня. Слишком. Какую-то свою границу перескочил.

Все у меня не так.

Тошнота. Куда я попал? С другой стороны, если тошнит, еще существую. И не все потеряно, да?.. Стыдись, плагиат. Ничего, классик переживет... Самому странно, столько хорошего читал, а все равно живу по-идиотски, что это? Словно в грязи копаюсь, а где чисто? Не знаю. И манят, предлагают мне все не то… Вся жизнь или в окопе, или в грязи, или в скуке!

Потом несколько раз рассказывал об этом случае женщинам. В постели, конечно, в темноте. Одна мне говорит, “как ты мог, ножом…” Не интеллигентно, конечно, поступил. Не могу объяснить. Я не хотел его убивать, просто разозлился, схватил нож, а дальше… рукоять привычная, что ли… Но когда размахнулся, уже знал, что ударить не смогу. Случайно задел, случайно, понимаешь.

Все как бы случайно – случайно банку уронил, случайно ножом двинул…


* * *

Уехал, учительская конференция подвернулась. Тогда активно опыт перенимали, как лучше знания школьникам всучить. Уже не помогало. Когда общество меняется, не до наук. Люди карабкаются, ногти срывают, чтобы выжить. И этим сами себя губят. Но это слишком серьезный разговор.

Вернулся, Марины нет, вещей никаких, и мебели, что успели накупить. И вообще – ничего не осталось. Несколько хозяйских вещичек, голая квартира. Все бы ничего, веранду жаль. Словно живое существо оставляю. Окна эти беспомощные, ступеньки, ведущие в траву… Одну я чинил, забиваю гвоздь – не держится, пальцами вытаскиваю из гнилья…

Здесь, на веранде я понял, от меня отрезали отжившую ткань, и вместе с ней – живую. Одновременно, по-другому не бывает. Та, что мертва, сначала жила, даже бурно, а потом стала мешать, но я не понимал. В каждом живет примитивный зверь, любой мужчина вам признается. Не скажу, что против, мне нравится. Но потом устаю от самого себя, довольно однообразное занятие, начинает подташнивать от избытка простых чувств. И есть глубокая жизнь, то, что называют “вершины”, да?.. В этом я слаб – все больше насмешничаю, кривляюсь… Боюсь глубоко проникать. С глубокими мыслями трудно выжить. Когда надо выкарабкиваться, думать опасно, это я точно знаю. Иначе песком засыплет рот и глаза, я видел, быстро происходит. Вот говорят, мирное время… А я не вижу, где оно, по-прежнему топят друг друга и подстерегают.

Конечно, неплохо бы меру соблюсти, чтобы и простые чувства, и глубокие… и вниз до предела, и вверх, то есть в глубь…

Тьфу, зарапортовался, умные мысли хоть кого запутают, не то что меня.

А с Мариной я уже накувыркался, но понятия и решительности прервать не хватало. Что-то давно замечал, но себе не верил, обычное дело. И кто-то за меня, властно и решительно, взял и отрезал, по границе мертвой и живой ткани.

Но вот веранду… живую прихватил, то ли по ошибке, то ли для острастки.

Домой, домой надо, так я думал и повторял, про себя и шепотом, возвращаясь к своему дому на окраине, автобусом, потом другим… Меня качало на ухабах… повороты, лесные дорожки, деревня брошенная, будто разбомбленная, пустые заколоченные дома… окружная… У себя надо жить! Сколько раз я это говорил себе, а сдержать обещание не мог. Все кажется, есть где-то небывалое тепло, люди ждут тебя – “а, вот, наконец явился!…” Заждались, да?..

Ах, ты, господи, как противно жить.


* * *

Исчезла Марина, делась куда-то, мы и не развелись.

Я не выяснял, где она и что, так жил несколько лет. Как можно? Настроение было такое, страничка прочитана, хватит с меня. Так со мной не раз бывало – затягиваюсь, увлекаюсь, а потом чувствую – в луже сижу… И одну мысль лелеял – бежать, исчезнуть, забиться куда-нибудь, чтобы тебя забыли, и самому забыть.

А потом Лариса появилась. Подумывал о втором браке, к тому же паспорта меняли, так что пришлось первую жену поискать. Оказалось, Марины нет в живых. Уехала в малоизвестный город в Татарии, там жила, работала, потом ее сбила машина, она всегда неосторожно ходила.

От нее мне достался разваленный домишко на окраине этого городка. Район старый, заброшенный, владельцем долго не интересовались, есть и есть такой. А когда стали с налогами приставать, хватились, обнаружили смерть, кинулись за наследником, а тут и я на горизонте. Платить за наследство не хотел, дорого это, оказывается… И вообще – расстались, ничего от нее не надо. Потом думаю, пусть, лучше мне, чем никому. Мало ли, вдруг выпрут из столицы, у нас никогда не знаешь, кто крайний… и что делать будешь?.. Оформил не глядя. Так этот домик и висел на мне грузом, пользы никакой. И не рассмотрел его толком, а налог пересылал на какой-то счет.

Оказалось, это единственный в моей жизни разумный шаг был.

 

 

 


Оглавление

2. Глава вторая
3. Глава третья
4. Глава четвертая

Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

08.11: Художественный смысл. Зависимость (критическая статья)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература» (без рекламы):

Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2020 года

Все номера с 2015 года (без рекламы):
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2020 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!