HTM
Номер журнала «Новая Литература» за сентябрь 2019 г.

Александр Бакаянов

Двадцатый

Обсудить

Рассказ

Опубликовано редактором: Вероника Вебер, 11.07.2020
Иллюстрация. Название: «Cafe de nadie». Автор: Рамон Альва де ла Канал. Источник: https://creacuervos.com/estridentismo-el-unico-movimiento-artistico-mexicano-de-vanguardia/

 

 

 

Кто-то поджал старческие губки: «Бедный мальчик, он дурно воспитан».

Кто-то ахнул восхищённо: «Ну ты... ну ты даёшь!»

Кто-то махнул рукой и скривился: «А! Пустоцвет».

Кто-то сказал: «Люблю».

Но что нам теперь гадать, что это было: Темперамент, Призвание, Талант?.. Теперь – когда вот он лежит на каменном столе, точнее, то, что от него осталось. И не сшить, не скроить, не собрать воедино уже все эти ошмётки, обрывки, огрызки.

Кто же это рядом стоит с таким потерянным видом? А, так это вы так над ним постарались, господин не в меру рьяный препаратор! Да, здорово вы его уделали – разделали, в смысле.

И будут, будут ещё речи над свежей могилой, и залпы, и венки, и слёзы, как водится, всякие: искренние и фальшивые, братские и гражданские... Но вот пока мы здесь, в этом беспощадном белом свете, отражённом в белом кафеле стен препараторской, в стали и никеле, скажите по совести, что, так и не нашли? Не удалось обнаружить её вам? Да неужто и не врут – неужто впрямь одна утроба! А?

Протягивает несколько блокнотных страниц: читайте, вот.

Ладно, я буду читать вслух.

Папы у меня не было, точнее, их было слишком много, пап, а это то же самое, что ни одного.

А был у меня старик-дядя в столице, который очень меня любил и хотел, чтобы я был камер-юнкером. Что ж, и я дядю любил, но от жизни-то я ждал куда большего!

Бедная немощь декаденская дурными голосами читала в питерских салонах тёмные, невнятные стихи, а сильно запущенные юноши в студенческих шинелях, обсыпанные перхотью по плечам, мастерили адские машинки на заполночных кухнях. Яснополянский исполин смотрел на меня с горечью, всё предвидя, но ничего не понимая.

И вот был сделан стартовый выстрел в Сараево – и я побежал. Я бежал отсюда, где по улицам уже шатались пьяные матросы и какие-то бабы, кому-то кровавили морду, кого-то тащили к стенке. А Государь был жив ещё и поливал цветы в Царском Селе – а что Ему еще оставалось?!

Я бежал гулким, провонявшим лизолом коридором смерти – туда, где в исходе его в раскрытые двери широким потоком вливался GazzAge. То была моя юность, и никогда я не был так счастлив, как тогда. Но наивная и хрупкая метафизика Кирико не устоит перед бешеным натиском разъятого, разорванного, скомканного мира Пикассо – и вот я снова бежал, бежал, как зверь, которого травят, по полям вывихнутой геометрии Мондриана, и за спиной – и впереди, и отовсюду, со всех сторон слышался уже стук мюнхенских пивных кружек. Кажется, уже тогда я начал путать времена и события, местности и места в своей судьбе – то есть до контузии ещё. И кажется, что вот – не успели ещё отпылать факелы в небе Испании, а уже чавкающий железом, чадящий отработанной соляркой поток вливается в столицу моего сердца, где ещё недавно мы ели жареные каштаны, запивая их холодным белым вином, а потом танцевали с той милой маленькой брюнеткой под разноцветными фонариками. Мы очень много танцевали, потому что мы были молоды – и я совсем не помнил про спалённые немецкими газами лёгкие. Но вот снова кому-то совали чёрным блестящим в пах, кого-то волокли к фонарному столбу, и овчарки рвались с поводков. И я снова побежал. Вспенились за кормой воды Ла-Манша.

Русские гнули немца, никто не понимал, откуда у них такая прорва народу, но я-то, рождённый в России, знал, откуда. Да из тайги! Всегда – а уж в те-то годы, ах! – тайга была богата людьми… А я заработал дырку в голове, продираясь сквозь хреновы джунгли Малайзии.

Пришёл я в себя как раз в тот момент, когда – как лампочка, перед тем как крякнуть, налилась ослепительным, нестерпимым светом Хиросимы – и погасла. Что-то тренькнуло тихо внутри – и в голове у меня тренькнуло, и я окончательно пришёл в себя.

Лучше бы не приходил. Право, стоило ли приходить в себя – чтобы увидеть, как сквозь зарево полыхавших по берегам Миссисипи крестов вырастают – медленно, но неумолимо – чудовищные «кэмпбелловские» банки с супом этого малого, как его, Уорхола! Они росли, росли и становились выше самого высокого нашего небоскрёба, выше самой нашей Свободы! – так мои галлюцинации времён Великой Контузии (так я обозначил для себя тот отрезок судьбы) становились явью, Господи, только не это! Господи, всё что угодно, пусть взорванный мир Пикассо, да пусть даже дикая мазня каких-нибудь там «ташистов» – но только не это, только не томатный суп фирмы «Кэмпбелл». Я всегда так ненавидел томатный суп!!!

Судьба берегла меня от русской тайги, но вот зато в джунглях мне пришлось побывать дважды. Во второй раз осколком мины мне отхватило ползада. Я вернулся, мне было плохо там, в джунглях, мне было плохо здесь. Но, кажется, я всё ещё был молод, потому что мне удавалось иногда забывать про спалённые фосгеном лёгкие, про дырку в голове, про оставленную в джунглях Вьетнама половину моей бедной задницы. Иногда удавалось – вот когда мы отплясывали под «Роллинг Стоунз» с той славной блондинкой, курили марихуану и пили «Бадвейзер» и гнали её красный спортивный шевроле через Американскую ночь, всю безысходную Американскую ночь напролёт.

Но когда я включал телевизор, там был он – этот перекачанный, вздувшийся буграми, скользкий, похожий на обмасленный кукиш... У него был большой чёрный пулемёт, из которого он палил налево-направо – и падали маленькие человечки, как чашки с буфетной стойки валились. Или ещё другой был, с узкой, остриженной ёжиком головой, с узким лбом и неподвижным взглядом кретина. Тот тоже был перекачанный и тоже всех спасал – иногда сразу весь мир.

Но когда я раскрывал газету, с газетной страницы доносилось до меня эхо – отголосок того первого выстрела в Сараево: револьверный кашель в подвалах чрезвычайки и ружейный огонь пачками на внутреннем дворе в четыре часа утра; заливистый лай овчарок, рвущийся с поводков и жирный дым из трубы крематория; каменное крошево Дрездена и пламя Хиросимы; выстрел в Далласе и лязганье гусеничных траков на площадях восточноевропейских столиц – всё тут было, на газетной странице, и она тяжела от свинца. Как тяжелы газеты от свинца!

Да, мне было хреново там, в джунглях, мне было хреново здесь – дальше некуда! И я тогда подумал: нет, уж лучше пусть русская тайга, может, там ещё остались люди?! И тогда я расшиб крепким армейским бутсом свой телевизор и продал её красный спортивный шевроле (простишь ли ты меня, детка?!) – и гудбай, Америка, О! Как поют у нас в России, гудбай, «кэмпбелловские» банки с томатным супом!

Вырученных от продажи шевроле денег (старенький он уже был) хватило как раз на билет на самолет до России и на полгаллонную бутыль ржаного виски в ивовой оплётке. Сел я в самолёт с бутылью, а вышел без неё, долгим мне перелёт показался.

Я ведь как думал, выйду я из самолета, нате вам меня, скажу, вяжите, бейте по почкам ногою, но пустите в тайгу, к людям!.. То, что я увидел здесь, меня доканало. Вконец. И вот, прежде чем я скажу свой последний «гудбай» всему, всему, ещё буквально пару слов, это не займёт много времени.

Я начал думать об этом, наверное, вот тогда, когда мальчиком-гимназистом возвращался домой с ранцем на спине, а была метель. Не жестокая эта метель была – но пушистая, весёлая кутерьма юрких хлопьев, похожих на... похожих на сошедших с ума бабочек! Я думал об этом, карабкаясь по раскисшему склону какой-то горы в Галиции, оскользаясь, падая, поднимаясь вновь – навстречу пулемётному огню. Я думал об этом, сидя под разноцветными фонариками Монпарнаса за столиком летнего кафе, целуя узкую ладонь девушки, похожей на диковинного зверька. Я думал об этом, сплёвывая горечь поражения пополам с желчью в свинцовую волну пролива. Думал, отбиваясь от москитов, которые нередко бывали страшнее партизан, в джунглях. Думал, откинувшись на заднем сиденье шевроле, опрокинув лицо в звёздный прибой – пока она что-то там колдовала над заевшим зипером моих блуджинс. Думал, глядя в иллюминатор на солнце, багровое, сплющенное, тонувшее куда-то за край земли, прижимая к груди оплетённую бутыль с полгаллоном ирландского виски – думал, что никакие, пусть хоть самые ужасные ужасы не являются ещё трагедией. Трагедия начинается с человека.

Трагичен ли человек, приходящий в этот мир, а затем покидающий его? Что ж, только сам человек и может ответить на этот вопрос – при условии, что он точно знает, какой смысл вкладывает в это слово, «трагедия».

Эй, человек, ответь, трагичен ли человек? – «Оставь меня, у меня жена и чадо, мне их кормить нужно, стану я ломать голову над всякой ерундой!» И что ему на это возразить? Сказать, что, реализовав так называемый инстинкт продолжения рода, он ещё не обессмертил себя, ни подвига не совершил никакого? Что, пусть его ребёнок будет сыт – но сытые дети сытых родителей так же гниют в заплывших дождями траншеях Фландрии и так же легко гибнут в атомном пламени, как и голодные. Что неспособность ощутить, осознать себя в Истории и в Космосе, узость взглядов и ограниченность интересов ни в коем случае не являются доблестью. Как объяснить ему, что, родив, вырастив, накормив от пуза чадо своё, он ещё не гарантировал его сохранность от ужасов грядущего века, не сделал попытки предотвратить их – самоустранившись из Истории?! Да, он не услышит, человек...

К чему только не сводили человека в последние лет сто-двести! К производственной и социальной функциям, к функции биологической и к «чистой экзистенции» (хотя, конечно, чаще просто на нет сводили: при помощи газа ли, пули, петли!..). Вот даже в Космос недавно человек полетел – но попал ли он в Космос? Вышел ли за пределы металлической капсулы космического корабля, преодолел ли границы своего разъятого на всеразличные функции «я» – обретя своё Я, единый центр, ядро притяжения, способное примирить, собрать воедино и удержать в гармонии все эти обрывки, осколки, ошмётки?

 

Человек приходит в мир... Выжить в этом мире, что ж, это, по меньшей мере, честно. Возлюбить мир, благословить его – это благородно. Ценность человеческой жизни, цена жизни всякого человека определяется мерой его любви к этому миру. Но как любить этот мир боли, смерти, страха, отчаянья?.. За что?!

Когда-то, в «утренней земле», «мерой всех вещей» был человек. Человек был трагичен – и человек был красив. В Античной Греции понимали смысл и значение трагедии. Трагедия радостна, она поднимает человека, она видит в нём человеческое достоинство, соперничающее с величием богов. Герои мифов спорят с богами, и не редко оказываются сильнее богов. Трагедия красива, в трагедии красотой преодолевается, красотой искупается боль и ужас жизни.

Ну а потом с какого-то времени сделалось так, что мерой всех вещей стали деньги, просто деньги, – потому как и сам человек стал вещью. Напористые герои современных мифов идут вперёд – куда-то вперёд? – не зная ни страха, ни сомнения, поливая свинцом направо-налево, а людишки вокруг них так и валятся, смешные такие человечки! «Вещь можно грохнуть, сжечь, распотрошить, сломать. Бросить. При этом вещь не крикнет: «Е…на мать!» (Иосиф Бродский).

Непоправимо ли искажён, невозвратно ли утрачен смысл трагедии? Или это мир перестал быть трагичным – настолько смельчал человек, став вещью, функцией, фикцией?

Ценность человеческой жизни, цена жизни всякого человека определяется мерой его любви к миру. Ценность, цена – как цена художественного произведения?.. Что же, только художник знает настоящую цену своему творению.

Художник нищ – потому что слишком дорого продаётся. Художник одинок – потому что оправдывается за всех. Перед кем художник оправдывается за всех? Перед собой, перед всеми, перед Богом?.. Он знает, перед кем.

Художник знает, за что любит мир. За красоту. А красота трагична – потому что её слишком легко оскорбить. Оскорбить невниманием, не заметив, или наоборот – оскорбить жадностью, пожадничать, подвергнув интеллектуальной вивисекции. Оскорбить – украв, отвергнув то, что даётся в дар и принимается на веру.

Трагична жизнь, трагичен мир – потому что красив, и красив – потому что трагичен. Свидетельствовать о трагедии можно двумя методами. Первый – это документализм, голая фотографичность, т. е. свидетельство о трагедии, исключающее Я художника, артиста (в самом широком смысле слова). Самоустранение художника, что ж, это честно, по меньшей мере. И только, и всё.

Другой метод – это восхождение к чужой боли и чужому одиночеству, которые стали твоими, которые ты сумел разделить, и это подвиг. Подвиг – не самоустранения – но преодоления своего «я» (такого вот, прописного и в кавычках), подвиг превозможения своего одиночества и ограниченности. Всё, что делает художник, он делает от любви к миру, иначе никак не получается. Иначе не может быть. И любовь его так же огромна, как мир, который он способен вместить в свою душу.

Что такое эта любовь? Острота зрения и профессиональное чувство восторга и неизбывной благодарности за подробность воплощения Красоты? Вот именно, ведь для него бесконечность воплощения Красоты – это грани мира Иного, данного уже здесь: в созерцании, в осязании, и для него всякое такое осязание – Откровение! И им он делится с другими.

Благословляя этот мир за бесконечное число частностей, в которых живомгновенно воплощён мир цельный, Единый, он вступает в область взаимопринадлежности всего всему, в область любви и братотворения. А с ним и другие.

Всякая, самая малая частность – это очень точный и эффективный удар по Абстракции, по фикции. Трагедия человека всегда предельно частна – а потому предельно честна. То есть подлинна, истинна подлинностью шедевра. И пусть даже созвучность слов «шедевр» и «щедрость» в русском языке случайна – но как щедро лицо Джоконды, дарящее себя столь многим! Трагедия Гамлета, разделённая с ним каждым зрителем в зале – и каждое лицо в зале преображено частной трагедией датского принца, как личный подвиг Христа без числа умножен в братстве Его людей. Неделимость, неразменность истины, разделённой столь многими!.. Всеми, кто готов разделить. Всеми, кто готов стать артистом, творцом своей частной и общей судьбы. Вот потому-то, говоря о художнике, следует помнить, что художник – это любой, любое лицо из толпы.

И есть красота Человека, красота человеческих рук, человеческих лиц. Красота лица Человека, который знает, что он – Человек, преодолевший эту зияющую брешь между Историей и Космосом, между миром личного подвига и миром взаимопринадлежности... В Космос ведь не летают в ракете, в Космос восходят – через себя к Себе.

Есть красота лица Человека, который помнит всё, что было, и отвечает за всё, что будет. Перед самим собой отвечает, перед Богом, перед всеми – перед собой в первую очередь: «ценность моей личности определяется ценностью художественного произведения, творимого мной».

Вот и все. И все, что я так многословно и косноязычно рассказал на этих страницах, я теперь просто чувствую как ту лёгкость горя, которая многократно увеличивает притяжение «милой, жестокой земли», как ту свободу ухода, которая так держит меня, так привязывает меня к ней!

Я чувствую в себе всё это неделимым и неисчезающим – все трассеры моих судеб, сбывшихся и несбывшихся, сошедшимися в одной точке. Чувствую всё это связанным, завязанным в крутой узел, который не отболел – и будет саднить ещё после того, как всё будет кончено. Может, это и есть то, что зовётся душой? Может, это и был человек во мне, чело Века...

 

 

 


Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

02.08: Юрий Сигарев. Грязь (пьеса)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература» (без рекламы):

Номер журнала «Новая Литература» за сентябрь 2019 года

Все номера с 2015 года (без рекламы):
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2020 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!