HTM
Номер журнала «Новая Литература» за ноябрь 2019 г.

Дмитрий Аникин

Русский бунт

Обсудить

Цикл стихотворений

Опубликовано редактором: Игорь Якушко, 7.03.2020
Иллюстрация. Название: «Русский бунт». Автор: Григорий Гукасов. Источник: https://www.ivory-art.com/gukasov-grigorij

* * *

 

 

 

            1

 

Скоморохи – ребята молодые,

а умно выговаривать умеют,

тары-бары там всякие, а ясно,

что о Боге они, о царской власти.

 

А не только голь слушает, смеётся,

а начальник вон давится, краснеет –

он, мучитель-то, не глупей народа,

больше нашего знает всякой правды.

 

 

            2

 

А при дворе моего отца псари были важные,

а похаживали псари в собольих шапочках,

а помахивали псари со свинчаткой плёточкой,

а и не делись никуда, все счётом туточки.

 

А я прикажу молодцам-псарям добро творить,

а я прикажу удалым дельцам собак кормить,

а натравить свору лютую в белом бешенстве

на большого боярина, на врага царского.

 

 

            3

 

Мать моя родимая,

омочи глаза,

к Богу невредимая

упадёт слеза.

 

Быстрой кровью прыскали

раны от ножа;

со следа кто рыскали,

добивать спеша,

 

сбились – Русь просторная

сберегла себе

воронёнка чёрного

на потех судьбе.

 

 

            *   *   *

 

Страшная, падучая,

смертная болезнь

вдоволь тело мучила –

а возьми исчезнь.

 

Все с меня глубокие

раны прочь сошли,

смертные, жестокие –

сгинули в земли.

 

Кличкою залатанной

обзовусь – моё

тайно имя, спрятано

в святцах, как ничьё.

 

Только люди божии –

вор да пилигрим –

знают, перехожие,

кто прибился к ним.

 

 

            *   *   *

 

Будет время малое,

да лихое страсть –

мне Господь пожалует

над Россией власть.

 

Будешь, самозваная,

милая страна,

скатерть самобраная

зелена вина.

 

 

            *   *   *

 

Запируем-пьянствуем,

растревожим глушь

русского пространства и

русских квёлых душ.

 

Недолго куражиться

праздником, игрой –

всем Россия скажется

суровой и злой.

 

 

            4

 

Звон колокольный, и бежит народ

на площадь, там затопчут все следы.

А тело что – примет в нём бывшей жизни

не сохранит.

            И рассуждай теперь:

царевич – нет, слуга, и непохожий.

Кто мог узнать, те – вон они, лежат

растерзаны. Сличай теперь доносы

заведомых врунов и дураков,

но преданных.

            Он покидает Углич,

становится разбойником, монахом,

крестьянином и воином, святым,

живым и мёртвым.

            Это всё и есть

народ. Так некий бес себе меняет

личины.

            В каждом мимо проходящем

мерещится он: то купец заморский

по-русски говорит не как чужак,

то слишком лихо сабелькой махает

стрелец – откуда в этом немужичьем

искусстве мастерство такое, а? –

то некий черноризец рассуждает

как о своей – политике московской.

 

 

            5

 

И долго будет он гадать:

который? тот, не тот?

Живой ли, мёртвый лёг лежать

у городских ворот?

 

Как страшно на чужом сидеть

на месте-высоте,

в тоскливую тьму-даль глядеть,

тревожных ждать вестей!

 

 

            *   *   *

 

А там, на Западе, пуста

и суетлива мысль

вздувает чёрту паруса,

чтоб чёрные неслись

 

в извивах молний тучи – к нам.

И что они несут?

Погибель Родине! Царям

суровый, правый суд.

 

 

            6

 

Хитрой отецкой науке

по письменам Книги Царств

выучился – сколько муки

выдумал, сколько коварств.

 

В долгой тюрьме кандалами

были молитва и пост –

пали, проржавели сами,

изгрызла вещая злость!

 

Я очутился далёко,

пёсьи вокруг языки;

нужен всем гость одинокий –

ластятся, щерят клыки.

 

Что им искать с езуитской

логикой против моих

мыслей и веры российской,

вещих снов и золотых?

 

 

            7. Колобок

 

У меня у бедного

плоть – платить долги,

гроша нету медного,

лаптя для ноги.

 

По сусекам метено

пыли и зерна;

некая отметина

на судьбу дана.

 

По дорогам хожено,

кочено путей,

столько растревожено

голодом зверей.

 

 

            *   *   *

 

Я верчусь – мне угол где,

луза для шара?

Я по синей Вологде

прокатил вчера.

 

Я по Туле праздничной,

пряничной, резной

скакивал, проказничал,

всех дразнил собой.

 

По Рязани-городу

косопузый сброд

гнал, задравши бороду,

меня взад-вперед.

 

Круг-дорожка стелется,

скок через межу –

сказками бездельными

всех заворожу.

 

 

            *   *   *

 

Приняла мила дружка

стольная Москва,

схарчила голубчика

с одного зевка.

 

 

            8

 

Хор (на разные голоса)

Ох и здорово ты шутил,

крутил,

вертел,

пел,

брат мой, большой брательник,

на сопели сопельник,

на ветрах мельник,

в трудах бездельник.

 

Научи меня своему мастерству,

многому ведовству,

почти колдовству,

научи,

как жизнь прошутить,

как полячку расшевелить,

как мать-Москву пропить.

 

А умирать придётся – я так же хочу,

как жил дураком,

лететь с ветерком!

Кто сказал, что не могут летать

скоморох и тать!

 

Солнцу на закат

отправит кат.

 

 

            9

 

Снова я смерть стряхнул с себя,

чёрную тень сбил,

голый-босый ушёл

от мученической Москвы,

от изменнической Литвы,

и краля моя со мной.

 

А в первом походе со мною был

всяческий беспокойный сброд,

а в Тушине вообще хорошо –

чистый бестиарий,

отверженный род,

изъязвлённый как нельзя ещё.

 

Значит, Бог помогает,

раз с этим войском

ещё раз сшучу с Россией –

будет мать помнить

сынка своего, выблядка

царских кровей ярых.

 

 

            10

 

А не так-то полымя

просто загасить –

в Тушине весёлыми

ночки могут быть.

 

Ночки, утры ранния,

все в чаду, в дыму.

Тот ли я? В тумане я?

Мёртвый? Не пойму.

 

 

            11

 

А людей не хуже мы сыграем

свадьбу – пир горой братве, народу,

здравицы такие возглашаем,

будто, правда, предстоят нам годы.

 

Кто в дверях

в рост возник?

Белый лях?

Рус мужик?

 

Лей ещё, ещё, венгерским током

сердце заливай! А было страшно,

а сбежала из Москвы жестокой

русская царица, отсмеявшись.

 

Командор,

камень-гость,

своруй, вор,

плоть и кость!

 

Ты – воскресший мой, любимый, мнимый –

в первый раз – заглазно, нынче – очно.

Себе облик подбирает имя

непохожий, некрасивый, срочный.

 

Юрк со мной

люб в постель –

мёртвый муж

жив отсель.

 

 

            12

 

Я воскресну в Тушине,

на Урале то ж,

я от Волги-матушки

пущу к росту грош

 

жребия, орляночки,

русской гон судьбе –

стонет персияночка

посреди зыбей.

 

 

            *   *   *

 

Там, где поднимаются

черни к топору, –

тень моя шатается,

весь я не умру.

 

Где костры горючие –

самопал – горят,

там мою везучую

суть они творят.

 

Где под ветром-голодом

клонится народ,

там червонным золотом

мне мостят приход.

 

 

            *   *   *

 

Сколько бы ни резали,

делали со мной

пулями, железами,

петелькой тугой –

 

косточки оденутся

плотью нов-новей,

перекинусь обликом

с малым из людей.

 

 

            *   *   *

 

Вечный Жид бессмертие

мыкает своё,

чёрное усердие

по Руси святой.

 

С каждым годом более

поддаётся Русь –

будет мне раздолие,

навсегда вернусь.

 

 

            13

 

Хор (на разные голоса)

Вора-ворона скогтили свои,

убили свои,

а душа его в воренке-вороненке

очнулась,

нагая над землёю,

нагая над родною

метнулась.

 

А душу не удержать –

будет над Русью летать,

Бога смущать,

плакать, роптать.

 

А её, душу, резали уже в Угличе,

а её в Москве на воротах вешали,

а её палачи рвали,

а её костры сожигали,

а ей, черенькой,

хоть бы хны –

живёхонька,

облетела она полстраны,

всё охала.

 

 

            *   *   *

 

Мертва Русь – болото тёплое, топкое,

мертва Русь – ветры дуют, вихри в ней беспрепятственно,

мертва Русь – мороз идёт, кость ломает, плоть костенит,

мертва Русь – что ль, оживит её душа моя блудная?

 

 

            14

 

И прокляли меня,

и нарекли святым,

молитесь, стон стеня,

ругательски кляня, –

я есть, как был, один.

 

На тридевять судеб

хватило б жизни мне –

отеческий есть хлеб,

изгнаннический герб

таская на спине.

 

И сколько дни мои –

лжи, только верь словам

о райском бытии,

в розы́скном житии

по всем моим следам.

 

 

            15

 

В многовластье нет ни блага,

ни какого даже смысла;

нет страны – то есть в полшаге

от тьмы родина повисла;

 

но нашлись такие люди,

к бедам тёмным присмотрелись

да на месте – будь что будет –

как законные уселись.

 

 

            16. Маринкина башня

 

Я сорокой обернусь,

полечу-спешу домой,

где я смерти не боюсь,

где престол мой золотой.

 

Проклята будь, чёрна Русь,

яма-чёртова-постель!

Даже тенью не вернусь,

улетевшая отсель,

 

уцелевшая в смертях,

в скудном голоде едва –

Уголино на костях,

мать-Гекуба, двум вдова.

 

 

            17

 

Будь проклята страна, призвавшая меня,

будь проклята!

Пусть тьма, и хлад, и глад одни тебя хранят,

враг хохотом

 

заходится, разбой поставит трон –

поклонишься,

на тысячи смертей, на тысячи сторон

разломишься.

 

Законного царя – уж я-то знаю, я

всё видела –

убила мать-страна, иудина змея –

твои дела…

 

 

            18. Скоморохи

 

А гонял нас поп,

протопоп – хлоп-хлоп –

мах дубиной,

хрясть осиной,

посинели наши спины.

 

По сусалам – ам! –

мажьте калом нам –

мы расскажем,

мы покажем,

тебя и себя уважим.

 

На Москве златой

сидел царь младой,

славно правил,

тихо да́вил,

жива места не оставил.

 

Протопоп умён,

упрям, не учён,

заморочил

царю очи,

только ненадолго очень.

 

Царь и в ус не дул,

а упрямцев гнул –

дунул, плюнул,

щепоть сунул,

загнал в самый дальний угол.

 

Ты рычи теперь,

будто дикий зверь;

ты кривляйся,

избавляйся

от гордыни, будто кайся.

 

Потешать народ

теперь чей черёд?

Поп на казни,

при соблазне

нам не родственничек разве?

 

Скоморох и поп

задружились чтоб,

нужно время –

гинет племя!

Пропадать нам всем со всеми.

 

 

            19

 

Так вера пропадает. Наша вера

в руках пройдох, никонианской своры,

и нет креста на них. Щепотью разве

творят такое?

 

 

            20

 

Топим баню, жжём тела

Богу вышню для тепла.

 

Со святой Руси дымок

небу белому сладо́к.

 

 

            *   *   *

 

Фимиам не фимиам,

а гореть, как свечкам, нам.

 

Перед тёмною доской,

под иконой золотой.

 

 

            21

 

Угрюмый пастырь, смеха враг

со всех сторон себе беду

сзывает, кличет, каждый шаг

его во тьме, в сплошном аду.

 

А если где увидит свет –

так это гарь дымком чадит.

Жестоковыйный поп в ответ –

кому? – не Богу ль предстоит?

 

 

            22

 

Православный Савонарола,

государев ругатель,

правды ненужной радетель,

первый российский писатель.

 

Ему –

против рожна переть,

посмеяние терпеть,

позорную принять смерть,

многим смутить сердца,

оставить в наследство братии

не́навистный склад ума.

 

Совести возмутитель,

нетрепетный вероучитель,

насмешливый созерцатель

собственного страданья.

 

 

            23

 

Старины голубое свечение,

и святое, и жалкое прошлое,

полоумное, тихое пение,

умиранье, томление тошное.

 

Прогорают дощечки сосновые,

плачут смертною чёрной смолою,

легко нас одеянья тесовые

обовьют огневой пеленою.

 

И не больно вам – вольная, нежная

примет смерть себе детушек, первенцев,

от греха успевающих беженцев,

по лесам воскресающих керженцев.

Русь лежит – поле-море безбрежное,

пух-перина, даль пепельно-снежная.

 

 

            24

 

А надо ли было наполнять новым вином

наш старый,

наш драный,

наш грешный мех,

надо ли было тормошить ошибки правотой своею бессмысленной?

Стояла бы, как была,

как времени волна намела,

церковь.

 

В бессмысленности действий

была их почти что святость.

 

 

            25. Скоморохи

 

Русь жги,

плесни

керосинчику!

Лучше с Питера начни,

с бед зачинщика.

 

Есть на Неве

водицы две:

перва тихая течёт,

размывает гранит,

а вторая вспять идёт,

наводненье водни́т.

 

Теки, вода,

беги, беда, –

смой святой Руси позор

немецкий,

отомсти за наш разор

стрелецкий.

 

Был царский сын

за нас, за нас,

сороковин

его сейчас –

срок, память пьём,

ливмя лиём.

 

Алексеюшка, господин хорош,

про́пал не за грош,

за понюшечку,

любу-душечку,

за простой народ,

теперь наш черёд.

 

 

            26

 

Ставим город на Неве широкой,

кости русские все в дело, в дело,

замостим дороги светлоокой

славе к нам, в чухонские пределы.

 

 

            27

 

Скрипят верёвки, брусья,

колода солона,

висит над вечной Русью,

качается вина.

 

 

            *   *   *

 

Военными судами

осуждена страна,

стрелецкими главами

глядит Кремля стена.

 

 

            *   *   *

 

И сколько вражьей силы

в народе – выжигай,

Россия, язвы, килы,

спасай себя, спасай!

 

 

            *   *   *

 

Коса по полю ходит,

и там, где пыль взметёт,

сорняк озимый всходит,

горь-яровой цветёт.

 

            *   *   *

 

Под ве́трами шатаясь,

стоит-дрожит страна,

то за пеньку хватаясь,

то за топор она.

 

 

            28

 

А кто я такой? Я – Петрушка,

охальник и побирушка.

 

Умнейший из нашей своры,

хвать-похвать –

как воровать,

так на руку скорый.

 

Песни распевать голосый,

гундеть длинный носом.

 

В питье питейном

питух первостатейный,

заливаю портвейном

весь вид шутейный.

 

 

            29

 

Хоть сам я тише воды, травы,

но подвиги мои таковы:

 

цыгана зашиб дубиной –

так он был скотина скотиной.

Поехал я на лошадке,

да оказался падкий.

Доктор меня лечил,

за что он сам опочил.

Сватался я к девице –

не успела она удивиться.

 

И за что не любят меня в народе,

которому я свой навроде?

 

 

            30

 

И вот он – с пустой головой

появляется городовой.

 

Этот может за ушко

да на солнышко,

этот может посечь

за жест и за речь,

этот может в тюрьму

увлечь за вывих в уму,

этот может казнить

и не станет шутить.

 

Весь в медалях, заслужен, хмур,

а перед ним бедокур!

Кур,

кур,

кур!

 

 

            31

 

Городовой

Ах ты такой-сякой,

поклонись головой,

скажи здрасте

законной и сильной власти!

 

Петрушка

Здравствуй, мил-господин,

блядин сын!

Здравствуй, полицейский,

страм расейский!

 

Городовой

Поздоровайся с уважением,

с этаким, знаешь ли, унижением.

 

Петрушка

Здравствуй, городовой –

х.. пудовой!

Здравствуй, участковый –

х.. семьвершковый!

 

Городовой

То-то же.

 

 

            32

 

Хор (на разные голоса)

Заморочил народ,

хитрец и урод!

 

Оттого мы и нищие,

что ходят тут лишние.

И сами наш хлеб едят,

и кормят своих пострелят.

А нашим-то голодно,

а нашим-то холодно!

 

Просим начальника:

оборони от охальника.

 

Девок всех перепортил –

у, гадина! –

у меня

от него

там, где не надо, –

вот –

ссадина.

 

Богатый, он дерёт с бедного

до гроша последнего.

 

Карточками-картиночками мах да мах –

он в прибылях,

а мы на бобах.

Он, значит, шути,

а мы плати!

Он рассказывай –

мы кошель развязывай.

 

А для большего он канальства

возмущает народ против начальства.

 

Нам государство теперь смех один:

царь-государь, знаем, проглотил аршин –

матушка-царица

длины страшится!

Министры –

воровать быстры!

Генералы –

умом малы!

И как нам в такой тревоге

платить подати и налоги?

 

Прекрати его лицедейство,

ваше полицейство!

 

Примерно его накажи

за наши за мятежи,

справедливости нам покажи:

разложи его на досточке,

пощекочи кнутом косточки.

 

 

            33

 

Заарестовали меня,

спелеленали меня –

то ли скорбный дом,

а то ли казённый дом.

 

Сидеть в четырёх стенах –

тоска, что увы и ах!

А поутру, говорят,

так казнью меня казнят.

 

 

            34

 

Кто-нибудь прорыл бы подкоп,

я в него целиком ныр чтоб;

кто-нибудь расшатал бы стену,

сотворил государственную измену;

кто-нибудь подпилил бы решётки

для меня, для сиротки.

 

 

            35

 

Ходит чорт, круги накручивает,

правду божию вышучивает;

ходит чорт вокруг большой тюрьмы

беспокоить в ней, смущать умы;

ходит чорт, сипит, посвистывает,

бьёт кнутом, пуляет выстрелами;

ходит чорт, меня поманивает,

ключики чёрны позванивают;

ходит чорт, ждёт – позову его,

дверь откроет – или ну его?

 

 

            36

 

Душу требуют – мол, продай!

А я чего? На, забирай.

Выведи только меня на свободу,

а там я не прохожу-прогуляю и года.

Всю отдам

на потеху вам.

 

По рукам ударить, типа пожать –

так сквозь решётку не пропихать!

Кровью писать – так почерк плох,

вслух клясться – язык отсох.

Так верь,

отворяй дверь.

 

 

            37

 

А я сам породы тёмной – что с меня

возьмёт на семи киселях родня?

Обманулись оплатой,

обмахнулись лопатой.

Черти первостатейные

душу мою шутейную

не получили за свою услугу;

сам я канул, как в топь-калугу,

в пространства Руси святой –

чорт стоит один, как дурак какой…

 

 

            38

 

Горбатый нос, нерусский вид –

кого обманывают тут?

Кривляется, дурачит жид –

его Петрушкою зовут.

 

Его имён не перечесть

и видов – чисто легион;

из-под рубахи видно шерсть,

копытцем – цок! – пристукнет он.

 

Его закрыли, Пётр-кузнец

стальные цепи, млад, сковал –

теперь охальнику конец,

довольно тут пошаловал.

 

Окончился его урок,

поутру казнь – тогда вздохнём

свободно, в ведренный денёк

шута смурного помянём.

 

 

            *   *   *

 

Кто не умел заговорить,

заклясть цепей? Кто упустил

того, кто вон пошёл шутить,

ещё набрался тёмных сил?

 

Теперь не попадётся в сеть:

сквозь ячеи, как угорь, шасть.

И сколько над собой терпеть

его насмешку, ум и власть?

 

 

            39

 

А батюшка

как умирал,

так завещал любить

простого паренька,

Иванушку,

кудрявую головушку!

Под венец с ним сходить,

детей мал мала родить;

а я клялась, я не думала…

 

А сердце девичье что –

комок глупенький;

засмотрелась на площади

на балаган,

на представление,

вышла из воли отцовской,

не поняла,

как полюбила, изныла,

как всё отдала.

 

А голубчик мой Петрушенька

носаст, хром, горбат,

а смотрит на меня свысока,

с презрением.

А я ему золото отцовское,

я ему со стен образа,

а он ходит кряхтит, посвистывает,

даёт раза,

а он другим девчонкам

юбчонки

вскидывает.

 

А верна я ему верностью последней,

Петрушеньке моему;

мне хоть в гроб ложись, хоть в тюрьму иди –

расступись, народ!

Не оставлю в беде и в счастье –

одна на двоих, ной, плоть!

Тебе от меня, мой любый,

не спастись –

спасу!

 

 

            40

 

Ходит по России вольной,

наживающий добро

белый царь, он – вор не пойман,

не подвешен за ребро.

 

Воздвигаются хоромы,

агромадные дворцы –

их кругом обходит хро́мый,

давит землю, мнёт торцы.

 

На приморские забавы,

самый город Петербург

из сибирской Пётр державы

смотрит, царственен и хмур.

 

Ходит царь, тулуп накинет,

и повсюду, где пройдёт,

погорелый остов стынет,

труп вороньей свадьбы ждёт.

 

За царём лихая свита:

хлад и глад, потоп и мор,

их одежда ветром шита,

не по-русски разговор.

 

Бродит царственный голштинец,

ненавистную страну

предлагает, как гостинец,

угощает сатану.

 

 

            41

 

Всех сужу я судом своим,

жестоко сужу Россию:

предала меня, государыня,

ради воли своей, дела подлого,

предала меня, дурачком ославила,

обвела меня – вокруг горла нож.

 

Хор

Всё было, было!

 

Весь сор страны сгребаю, собираю:

отщепенцы и проходимцы,

голь кабацкая и разбойники,

племён сыновья диких,

ревнители древлего благочестия,

расстриги нынешнего безверия.

 

Хор

Всё в дело, в дело!

 

42

 

Мужиком чёрным, Емелькой, прикинулся

истинный православный царь,

пошёл по России бескрайней

Богу угождать, беды наши узнавать.

Ходит царь, слёзы ливмя льёт, пишет грамотку –

всё записано, все обиды земли

и нас, маленьких.

 

Вернётся царь в город свой, в мать-Москву,

сядет царствовать

не как отцы, деды – на страх врагам, –

но сирым нам угождать и обиженным.

 

 

            43

 

Русская мечта – погром и воля,

песня русская пьяна, глумлива,

по бескрайнему пройдёмся полю

огнём-полохом жечь хлеб и жниво.

 

По церквам пройдём, кресты ломая,

по домам – хозяев ввысь вздымая.

 

Чёрная Россия инородцев,

край калмыцкий, казачий, бурятский –

дар от беглецов-первопроходцев

жадной и бескрайней власти царской.

 

По-чудному в Христа-Бога верим:

на иконах-досках клыки щерим.

 

Воля наша дикая и горше

каторги-дороги, жёстче воля

горло захлестнувшей петли тощей –

и погубит душу, и отмолит.

 

Трусом, мором по стране гуляем,

конца-края мы себе не знаем.

 

 

            44

 

Над Бутырскою тюрьмой

грает ворон молодой,

вьётся, чёрный, знает срок,

когда отомкнут замок,

вытолкнут на белый свет

палачу давать ответ.

 

Ты, мил барин, грозный кат,

прими душу во заклад,

тело вынеси с тюрьмы

на московские холмы,

братьям на поклёв отдай –

отпоют, устроят грай.

 

 

            45

 

Здравствуй, московский люд,

чёрная хворь тя жарь!

Здравствуй, трусливый раб,

поротый смерд, холоп!

 

Поднимусь-ка я на помост

смотреть на тебя – стоишь

ти́хонько, дрожь дрожишь,

куц поджимаешь хвост.

 

Тысяча на одного

солдата – рвани, народ,

спасать меня, своего

царя, из-под смерти! Под

 

венец золотой веди,

и будет волюшка нам

полная впереди,

вся по моим словам.

 

 

            46

 

Выпил своё до донышка –

мученический мне дай,

матушка, моя жёнушка,

венец, я отправлюсь в рай.

 

Сплети сама, белы рученьки

иззанозив себе,

венок, говорю я, мученический

бесталанной под стать судьбе.

 

 

            47

 

Да бе́з толку вам кричать!

Эх, труха вы, пыль-народ,

будете чего ждать?

Подачки, что ль, от господ?

 

Потеха – на казнь глядеть

даром, а мне чего?

Ох и не хорошо висеть

на потеху московского

 

народа. Мне б на Урал –

там-то поднимут вой:

за них я ответ держал,

им кланяюсь головой.

 

А вы оставайтесь тут

гнить, смердеть в тесноте,

а меня ангелы вознесут.

 

Хор

Ангелы, да не те!

 

 

            48

 

Стояли полки на площади,

был ровен строй в зимний день;

стояли полки на площади,

над ними сгущалась тень

смерти самодержавная.

Подвозилась картечь.

Мы слабы. Война неравная,

на такой стыд и срам полечь!

 

Стояли полки на площади

за правоту свою,

давили копыта лошади

беспомощную змею.

Падали как подкошены

на первой жатве войны,

на поле Сенатской площади

жертвы – мы – нечестны.

 

 

            49

 

Стояло войско, рубежи

какие были перед ним? –

Российской власти миражи,

нерусской веры тусклый нимб.

 

Гнилая кровь течёт в стране,

святой в пустую землю льют.

Мы как французы на войне:

по нам из тех же пушек бьют.

 

Кто в декабре пропашет новь,

засеет страшным, чёрным – и

взойдёт к Отечеству любовь.

Всё заглушит, кроме любви.

 

 

            50

 

Страну спасай, мечи картечь

на стройные ряды!

 

Кипеть горячей крови, течь,

смывая след беды.

 

Ярится конь, давя змею, –

спокоен, грозен царь.

 

На силу чёрную мою

направил ствол пушкарь.

 

 

            51

 

Петропавловка,

сука-матушка,

место чёрное,

славой славное,

принимай меня,

на своих камнях

постели постель

мне последнюю!

 

Петропавловка,

пожалей сынка,

сны ему навей,

что о воле всей,

о России той…

там… не крепостной.

Где ж такая есть

страна светлая?..

 

 

            52

 

А не любовь венчала

в светлом, просторном храме,

молодых величала –

ворон кружил над нами,

 

честной своей добычей;

муж мой стоял шатаясь;

длился такой обычай,

чтоб жили долго, маясь.

 

 

            *   *   *

 

А нам не пели гимнов –

наш-то один, кандальный,

среди дороги зимней,

в холод России дальней.

 

 

            *   *   *

 

Станет будить хозяйка-

смерть, растолкает соню,

снег скрипит, ворчит лайка –

куда ж нас дальше гонют?

 

Разве ж это Россия –

где люди не сеют хлеба,

где всполохи, как живые,

на землю сходят с неба?

 

 

            *   *   *

 

Везде, где русских гонят

неволей в края чужие,

где без попа хоронят,

там-то и есть Россия.

 

 

            53

 

Полемика журнальная,

бездымная пальба,

вся насмерть завиральная,

немолчная борьба.

 

Тут совесть, стерва русская,

продажна и чиста –

одна полоска узкая

печатная пуста.

 

Рассказаны события

пребойким языком,

достигнуты наития –

о чём? – о том о сём.

 

Не жаль отца, ни матери

для красного словца.

Ложь светская и с паперти

от первого лица.

 

Одна полоска узкая

печатная пуста.

Вся похвальба французская

смех-насмех поднята.

 

Политика турецкая

коварна и больна.

Жива замоскворецкая

седая старина.

 

Заметки Чернышевского,

Некрасова стихи,

младого Достоевского,

небитого, грехи.

 

От всякой польской нечисти

воротит душу, но

с Булгариным отечество

у нас теперь одно.

 

И Пушкин – солнце русское –

язвит, кривит уста.

Одна полоска узкая

печатная пуста.

 

 

            *   *   *

 

Час будет – и допишется,

и сбудутся слова,

и чей-то шаг, хор слышится,

означены права.

 

Идут, идут писатели –

суровые дельцы,

российских дум старатели,

заради их скопцы.

 

Их правда горь-горючая

доходчива, резка,

за ними неминучая

и смертная тоска.

 

Покровы погребальные

на родину-страну

покроют всю – журнальные –

всю ширину, длину.

 

 

            54

 

А сестра-то наша, Польша, бунтом

поднята – шумит, бушует Польша,

вся душа шампанская играет,

пенится да пробки вышибает.

 

Гордый пан похаживает, ловко

сабелькой махает, поединщик;

сгинет под потоком, под стихией:

тут дела не доблести – другие.

 

Паненка, голубушка, белянка

нарумянится и ждёт, тоскует –

косточки размять да кровь разбавить,

молодца честь-стыд забыть заставит.

 

 

            *   *   *

 

Связаны судьбой: славянским морем;

языком; и верою и схизмой –

наши попы, ваши езуиты

ходят, вражду сеют – и несыты.

 

 

            *   *   *

 

Польша, наша боль и наша совесть,

та, что уступает нашей силе, –

никогда тебе не знать свободы,

не дождаться у моря погоды.

 

 

            55

 

Начинается дело

по лесам, городам,

ненавистно и смело –

нынче тут, завтра там.

 

Как бы связаны верой

или смертью одной

гимназист с револьвером

и крестьянин с косой.

 

Ничего христианства,

ни жидовства на них

нет – лихие пространства

топчут, мнут на босых.

 

И булыжник – оружье,

если с ловкостью взять;

делу правому служит

всё, что могут поднять.

 

Озорные машинки

тик и так, тик и так,

хитрым пальцам в новинку

смертной химии мрак.

 

Да, их время, их сила,

предал Бог им страну –

на погибель растила,

за большую вину.

 

До конца её, суку,

изведут, всю добьют,

чтоб ни вида ни звука,

чтоб ни памяти тут.

 

 

            56

 

А там, где нас нет,

по две милостыни дают,

но сегодня и нам повезёт.

 

На Ходынском поле чуть свет

пиво пьют, хлеб жуют.

Царя славит народ. Царя ждёт.

 

 

            57

 

Хор

 

1-й голос

Верь ему,

честному человеку,

попу Гапону:

знает дела наши скорбные

и не обманет брата

своего –

человека рабочего,

человека неумного,

человека тёмного.

 

2-й голос

Богово слово поп говорит,

добрый, выговаривает:

не войти богатому в небесный рай,

не влезть с мошной;

не простится сильному сила,

дело рук;

умнику учёному покою не даст

шальная мысль.

Власти не простится она сама,

ибо, кроме Божьей, любая – тьма.

 

3-й голос

Бог сходил для нас со своих высот,

муки принимал за простой народ,

крови лил Господь, на кресте висел,

чтоб бедняк, голяк к царствию успел

светлому – смеялся чтоб над тоской

тёмною, адовой, нерусской.

 

4-й голос

Пророк революцию нам пророчит,

слова его кровоточат,

Бог его славы хочет.

Делит мир на своих, на чужих,

на агнцев и на козли́щ,

на тех, кто златом богат,

кто духом нищ.

 

5-й голос

А кому – адский ад,

а кому – скрежет мук,

а мене – райский сад,

разливанный луг.

И при жизни будь,

материнская, щедра, грудь

земли-России,

мне злой, красивой.

 

6-й голос

Мягко стелет,

а трудны будут наши пути,

Русь шевелит,

хочет наново окрестить

в огневой купели

широким крестом –

мы век говели,

чтобы за пир потом.

 

58

 

И что такое вся моя судьба,

когда пройдёт над миром, не коснувшись

язв и глубин его? Избрал Господь

меня сосудом воли своей. Мучусь,

держу в себе, что больше мер людских.

 

И бродят люди по стране,

морочат её сон,

и каждый спящий и во сне

России обречён.

 

И что они, гонимая ветрами

порода, понимают в русской смуте,

исконной и тяжолой? Плоть от плоти

народ, я знаю голод, тусклый огнь

желанья, вижу окаянный край

и море разливанное беды,

в которой плыть, в которой вздох вдохнуть.

 

Народ и царь. А кто царя

откроет вежды, смоет с глаз

тяжолый гной – и кто, горя

усердием, исполнит Час?

 

Пресвитер Иоанн поставит царство

тысячелетнее своё и дольше,

рабочее – земной понятный рай;

расцве́тится пустыня золотая

кипеньем белым яблонь, а у нас

и того больше, и того прекрасней:

и ветви тоньше, и плоды краснее.

 

Царь и народ. А кто в толпе

помазанник, чья воля пусть?..

Кому стоящий на столпе

архангел отдал в руки Русь?

 

А если Родина меня предаст,

отторгнет, отвернётся, осмеёт –

другой посланец будет вслед за мной

от сил темней, от рубежей уральских,

последний для России, для царя.

 

 

            59

 

Рабочий люд

сошёлся тут –

разговаривать, певать

мать-матерно,

трепака-пака плясать,

выть дотемна.

 

Русь святая, пресвятая,

посконная,

моя жёнка пропитая,

законная,

прими пьяного меня

в объятия,

ах, смеясь, бия, браня,

что без платия.

 

Некорыстного труда

страда,

ненавистная трезва

язва,

как ни бьюсь, ни бьюсь, ни бьюсь,

а толку чуть,

а боюсь, боюсь, боюсь

я власть ругнуть.

 

Горем пьяны,

бедой сыты,

жизнью рваны,

ветром шиты

по России по стране,

туз козырный на спине,

мы идём прямо

в чёрный ад самый.

 

Я работаю свой век,

я спину гну,

у станка я, человек,

сдо́хну!

Не один-один такой,

а улица вся,

покачнется, мать, гульбой,

добавить прося.

 

Раскорячу суку Русь,

снасильничаю,

в тёплое ей заберусь,

снасмешничаю,

понесёт Русь от меня –

грех –

детушек,

а пощады от меня –

смех –

нетушки.

 

 

            60

 

А послушать нашего попа –

так ничего святее разбоя нет.

 

А послушать доброго попа –

убивать тоже не запрет.

 

А послушать умного попа –

так надо браться за ремесло.

 

А послушать русского попа –

так и время наше пришло.

 

 

            61

 

И вышли на площадь молитвы петь.

И хор наш велик и строг.

И как-то теперь из-под пуль успеть.

А если успеть – в острог.

 

Три солнца смотрели на нашу беду,

три солнца – на нашу смерть.

Как светами льют, как скользят по льду

лучи. Не смогли согреть.

 

Три солнца: Бог, царь и их народ –

сходились на небесах,

на людных стогнах, в пустых дворцах.

И начинался год.

 

Год новой эры и новой страны –

безбожной – и нет царя,

и что народу? Бледна заря

после трёх солнц зимы.

 

 

            62

 

Предала меня Россия,

уступила чёрту мать;

бела сокола сгубила,

стала воронов сзывать.

 

 

            63. Завещание Гапона

 

Чёрное похмелие

на Руси святой!

Кончено веселие,

кончено со мной.

 

Вспомнишь, так отплюнешься

зелено́й слюной

и не пригорюнишься

сгорбленной вдовой.

 

 

            *   *   *

 

Дальше ты с евреями

мыкайся, греши,

с немцами развеивай

то, что есть души.

 

Дальше от безверия,

от жилой тоски

рушь свои империи,

рви плоть на куски.

 

 

            *   *   *

 

Никакой теории

на стихию нет;

русская история –

чёрта пьяный бред.

 

Русской революции

приготовлен гроб –

и не развернуться, и

не нарушить скоб.

 

 

            *   *   *

 

Ах, землица русская,

много по тебе

ходит стервы, лузгая,

пачкая в судьбе.

 

Воронов, соколиков

кто собьёт в одну

стаю – сильну толико,

что взметёт страну.

 

 

            64

 

Ату его! Взять! Император бедный

умрёт, погибнет очевидной смертью.

Россия вздрогнет. Бог лицо воротит.

 

Скакал, упал с обрыва всадник медный,

за ним и бесенята, блестя шерстью.

Несётся, топчет царская охота

 

Россию, землю, где расти не будет

злак хлебный. Только плевел под ветрами

дурными семенами дальше сеет.

 

Где гончие твои? И кто осудит

породу их? Кто следующий? Сами

свою страну и рвём, кто как умеет.

 

 

            65

 

А чертям станет тошно,

когда увидят, что мы творим.

Паде в ересях, в снах ложных

Третий Рим.

 

Да исчезнет под нами сама земля

русская, чтоб никогда

не стало места для храмов и для Кремля,

умерла земля от стыда.

 

 

 



Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

15.09: Игорь Литвиненко. Заброшенное месторождение (очерк)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература» (без рекламы):

Номер журнала «Новая Литература» за ноябрь 2019 года

Все номера с 2015 года (без рекламы):
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2020 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!