HTM
Номер журнала «Новая Литература» за июль 2018 г.

Сергей Багров

Сабля

Обсудить

Повесть

 

Лесной посёлок. А в нём – мужчины и женщины, дети и старики. Здесь, как нигде, рельефно и резко обнажены две силы, непримиримо направленные друг против друга. Много в России людей сильных, но ненадёжных. Немало людей совестливых и светлых. Но светлые друг от друга так далеко. Словно стоит между ними глухой перелесок, и от сердца к сердцу не докричаться.

 

Опубликовано редактором: Вероника Вебер, 19.04.2013
Оглавление

3. Часть 3
4. Часть 4
5. Часть 5

Часть 4


 

 

 

От леса кормился весь лесопункт, и была эта жизнь достаточно сытой, никто на неё никогда не роптал. Но когда это было? Не в прошлом году. И не в прошлую пятилетку.

Наступила пора прозябания тех, кто не мог устроиться на работу. Едва лесопункт распался, каждый второй оказался без дел. Исключение составляла комплексная бригада, уезжавшая время от времени в лес на вахту.

Заготовлять, трелевать, отправлять древесину туда, куда повелит разнарядка из Лесбумпрома – всем этим циклом командовал Михаил Петрович Трофимов. Одновременно он регулировал вывоз того неучтённого леса, который сбывал наезжавшим в их Еловец представителям разных коммерческих фирм.

Михаил Петрович знал людей своих хорошо. Допускал к потаённому бизнесу самых надёжных, кто свой нос не суёт не в своё. Вальщик, трелёвщик, шофёр лесовоза – вот три фигуры, которые делали то, что прикажет им он. Чаще всего становились ими Саблин, Сажин и Ваня Чечулин.

Деньги шли в карман Михаила Петровича косяками. Было их много. За какой-нибудь месяц обзавёлся он новенькой «Нивой» и носился в ней по посёлку, как чёрт, пугая пенсионеров.

Михаил Петрович, хоть и сумбурно, но сознавал, что стал мошенником маленького масштаба, что, угнетая своих подчинённых, ведёт себя слишком смело и многим рискует. Знал, что его за глаза ненавидят, в глаза же к нему – с пристойностью и улыбкой. И это устраивало его. Главное, думал он, оставаться на должности, чтоб никто никогда с неё его не спихнул. Потому что без должности быть ему, как и в юные годы, снова безденежным и безликим.

Но пополз по посёлку слушок, дескать, наше начальство путает лес государственный с лесом личным, и что об этом известно уже в департаменте, и оттуда вот-вот нагрянет с проверкой контроль.

Слухам Трофимов не очень-то верил. И все же решил от греха отойти. Росчерком ручки по документу все неучтённые брёвна вывел в учтённые, а добытчикам леса, работавшим на него, посоветовал отдохнуть до тех пор, пока не найдёт для них нового дела.

 

Непривычно и странно видеть в центре посёлка средь бела дня возле закрытого клуба отдыхающих мужиков. Сидят на скамье с прочно поставленными ногами в горячих резиновых сапогах. Курят и не торопятся никуда, убивая ненужное время.

– Ну, куда мы теперь?

– А прах его знает.

– Хоть выходи на большую дорогу…

Унылее нет человека, оставшегося без дела. Какое-то время Саблин ходил по посёлку, справляя шабашки. Кому-то распилит дрова. Кому-то выправит баню. Потом и шабашить не стал. Заманил к себе дедовский хутор, где у Саблина были уже и собственный домик, и огород, и маленькие постройки. Впервые сюда он пришёл четыре года назад. В ту пору с работой, как и сейчас, было прескверно. И вот как-то вечером, размышляя о том, о сём, неожиданно вспомнил старого Елизара. Вспомнил со слов своей матери. Та когда-то рассказывала ему о нём, и о бабушке Варе, и об отце, и чуть-чуть о себе. Рассказывала с такой стеснительно-кроткой улыбкой, с такой жалостью и любовью, как если бы все они были живы и скоро встретятся, для того чтоб никогда друг с другом не расставаться.

Думы, думы… Они-то и стронули Саблина с места, толкнули его за пять километров на бывший дедовский хуторок. Сначала сбродил он туда просто так. Ознакомиться, присмотреться. Потом явился с бензопилой.

Здесь, как в запрятанном государстве, где струилась спокойная Ляля, в бегущие воды которой смотрелись с крутобережья осины и ёлки, Саблин вытвердил для себя: «Коли нет работы в посёлке – тут её будет невпроворот…»

 

Саблин дёрнул пускач. И пила, как, ругаясь, взломала застойную тишину. Роняя первую из осин, он уже знал, что будет здесь ставить свой дом. И место расчистит для огорода. И дорогу прорубит сюда через лес.

Пластался он целый день. Перед тем как пойти в Еловец, вскипятил на костре кружку чая. Кружка и раньше была его спутницей в переходах, которые он совершал по лесам, заготовляя на недорубах тот самый лес, который значился неучтённым. Кружка была литровая, и он варил иногда в ней похлёбку, но чаще всего заваривал ягоды, листья и стебли, которые были всегда под рукой.

Пахло щепками и рекой. В прореди ёлок за Лялей, как золотистые пилы, порхали полотна вечерних лучей. Саблин уселся на спиленный пень. Взял кружку с чаем, поставил, как башенку, на колено, и стало ему комфортно, будто сидел не на вырубке, а в хоромах, где на десерт подают душисто заваренный чай. Было спокойно, и в голову, мягко пьяня её, лезло былое.

 

Кто он такой, Вениамин Алексеевич Саблин? Внук хуторянина Елизара, кого в тридцатом году приписали к кулацкой верхушке и вскоре отправили по этапу куда-то на Воркуту. Виной тому было разросшееся хозяйство – две лошади, три коровы, десяток овец. Были заводец, где из берестовой скалины гнали дёготь. Своя маслобойня, мельница на реке. Тёплая, с печью, столярная мастерская, в которой хозяин по зимней поре мастерил на продажу осиновые долблёнки. Плёл ещё из нащеплённой драни корзины и бураки. За Елизаром явились в позднюю осень, когда с берёз отлетали последние листья. Увезли в его же собственном тарантасе. А хозяйство с живностью, домом, постройками и полями передали колхозу. Жене арестанта, ещё не старой, в зрелых летах, Варваре Ивановне Саблиной жить на хуторе воспретили. И она с восьмилетним сынком Алёшей, будущим папой Вениамина, перебралась в Еловец, где им выделили жильё в пустовавшей избе, хозяин которой, тоже попавший в число кулаков, бежал неизвестно куда и назад не вернулся.

Как и многие вдовы, оставшись без средств и кормильца, Варвара Ивановна стала ходить с топором на делянку. Десять лет обрубала сучки. Сын Алёша рос с добрым сердцем и с годами стал для Варвары Ивановны в помощь.

Мать не могла нарадоваться тому, что сынок вышел весь в своего отца – крупно скроенным, сильным и работящим. Вскоре стал он ходить в лесосеку. С топором и лучковой пилой. Возвращался домой только после того, как выполнит норму. Такое ценилось и ставилось даже в пример. Появились в доме достаток и деньги, на которые были куплены самовар, медный бак для воды и иссиня-серый, военного кроя с двумя накладными карманами китель. Жить бы так им и впредь. Да вмешалась война. Алексея призвали.

Возвратился в посёлок он в сорок пятом. Варвару Ивановну не застал. Умерла. В том же памятном сорок пятом Алексей женился на дочке бухгалтера лесопункта, миловидной, с робким характером, крайне стеснительной Катеринке. Здоровьем Катя не отличалась. Пять раз приносила она детей, и все они, не успев встать на ноги, умирали. И только последний, шестой ребёнок, радуя мать и отца, оказался живым. Маленький Веня рос крепким, ничем не болел, ничего не боялся и стал для родителей баловнем и утехой.

Однако век у родителей был недолог. Отец работал в лесу на валке и однажды не уберёгся. Комель спиленной им осины, спрыгнув с пня, развернулся и, падая, с маху ударил вальщика в грудь. Больница спасти лесоруба была не в силах.

Веньке было в ту пору четыре года. И Катерину, до этого не работавшую нигде, вынудило пойти в контору просить какой-нибудь работёнки.

Без специальности женщина в лесопункте годилась лишь на подхват. Потому и катала она по слёгам пиловочный лес или пни корчевала под лесовозку, в лучшем случае, отгребала с путей пилорамы кору и опил. В сорок лет сорвала на спине становую жилу. Поболела неделю и отошла. Саблину было тогда четырнадцать лет. Один-одинёшенек в целом мире. Куда ему было деваться? Разумеется, в лес.

 

Костёр потухал. Саблин не стал его оживлять. Ельник за Лялей, качая макушками, шёл и шёл куда-то на юг, пока не смешался с мреющим горизонтом, откуда, подкрашенная закатом, летела верёвка красных гусей.

Давно ли Саблин шумел здесь пилой, одно за другим укладывая деревья, под которыми млела когда-то живая земля, отвоёванная у леса старательным Елизаром? И вот вместо леса – зелёная луговина, на краю которой, как парус, белел поставленный теремок, уставясь весёлыми окнами на реку, где, усевшись на кряж, как матрос, проплывал дерзкий ястреб-тетеревятник.

Четыре года ушло, чтобы выполнить эту картину. Саблин здесь ночевал и дневал. Там, в Еловце, была у него зависимость от работы. Здесь же не он от неё зависел, а она от него, потому и справлялся он с нею радостно, как художник, отдавая работе весь пыл.

 

Иногда приходила сюда Зинаида. Помогала сажать огород, собирать в лесу рыжики и бруснику. В дни её посещения Саблин испытывал скрытую нежность. И было ему желанно видеть чистое, как у девушки, без морщин и дряблых пометин лицо, и ладно сидевший на ней сиреневый джемпер, под которым, как белка, пряталась чуткая грудь, слышать, как она говорит, нажимая на «о», поправляет рукой прядку светлых волос, отправляя её с невысокого лба куда-то за шею.

Перед сном они отдыхали на лавочке около дома. И раскладывали, как карты, мечтательные слова.

– Заведём корову, а может, и лошадь, – планировал Саблин.

Зинаида не убавляла:

– Можно и поросёнка. А ещё бы лучше – гусей. Они вольную воду любят. Вон тут сколько её!

Саблин млел:

– Сад разведём!

– С цветами! – млела и Зинаида.

– Заберёмся сюда на целое лето!

– Вместе с сынками!

– Да, с сынками. И будем жить припеваючи.

Зинаида смеется:

– Как кулаки!

– Нет! – не согласен Вениамин. – Кулаков выселяют.

– Но это раньше! При Сталине! – поправляет его Зинаида. – Что ты, Веня! В наше-то время? Это же дикость!

– Может, и дикость. Это я так, не подумав… – Саблин покладист и добродушен. Очень рад, что жена у него с мозгами и знает не хуже его, чем живет сегодня простой человек, надеясь, в первую очередь, на себя, а потом – на идейных вождей и уж, в крайнем случае, – на начальство.

Как всегда, провожал Зинаиду Вениамин рано утром по светлой росе. Провожал до бетонки, которая шла от посёлка к райцентру. Тут Зинаида одна уходила домой. А Саблин – обратно на свой хуторок. Здесь, как в очереди стояли, постройка бани, обшивка сарайки, устроительство хлевушка. Брёвна для этого разноделья были ошкурены и лежали на берегу в штабелях, подсыхая на солнцепёке.

 

Главный строительный     материал – осина. Её тут не вычерпать, как и море. К тому же была она прочной. Легка в обработке, способна служить сорок лет, хоть в стене, хоть в крыльце, хоть в крыше, хоть в огороже.

Хорошо, когда руки сами хватаются за топор. А топор, словно желна на старой сосне, долбит и долбит, погружаясь в плоть податливой древесины. Поглядеть на строителя в эту минуту – значит, увидеть его переломные брови, под которыми светятся жарким азартом чуть прищуренные глаза, обегавшие сразу всё то, что делает мастер сейчас, и всё то, что будет делать через минуту.

Не только домик над Лялей, но и забор, и сам огород, где росли лук, морковь, огурцы и свекла, обустраивал Саблин с доброй душой, готовясь обрадовать всех, кто будет сюда приходить, как на праздник. А приходить, он уверен, будет и Зинаида. И сын его Юрка. «И пасынок Вовка», – чуть было не вымолвил про себя и вздохнул, сожалея о том, что не может думать о парне теплее.

 

Сколько раз он пытался наладить с ним сносные отношения! Даже брал специально на дедовский хутор. Неделю ходили они втроём. Отец, сын Юрка и пасынок Вовка. Вовка низенький, но широкий, с большелобым лицом, на которое нет-нет и выскочит что-то в себе скрывающая усмешка, а в ней, как в норе, тайно прячущийся подвох. Юрка, хоть и моложе братана на год, ростом был его выше, худой, с поворотливой шеей и очень живыми доверчивыми глазами, в которых таяла синева.

Юрка старался работать, как взрослый. Бензопила и топор в руках его не скучали. Вовка же, словно с надрыва, что бы ни делал, всё неохотно, и вид при этом понурый и злой, будто его завалили работой, и он от неё изрядно устал.

Саблин терпел. Лишь однажды, не выдержав, рассмеялся:

– И в кого ты, Вовка, эдакой бубень?

– Не в тебя! – огрызнулся большак. – А в отца своего!

Саблин так и поник. Пасынок больно ударил его, попадая в ранимое место. И ответить на это ничем он не мог. Мальчик был не подарок. Обидчивый, нервный, он давно затаил на Саблина злобу, ибо знал, что тот ему – не отец. Как и жена, Зинаида, Саблин скрывал от пасынка то, что его настоящий отец был в бегах. И знать, что Саблин ему не родной, было, конечно, парню не надо. Но нашёлся сторонний, с улицы язычок, кто открыл недоростышу эту правду.

Саблин старался не обижаться. К тому же он очень хотел пробудить у пасынка интерес хоть к какому-то ремеслу, хоть к какому-то делу. Однако Вовке этого было не надо. Как был он скучающим в первый день прихода на эту стройку, так скучающим и остался.

Саблину было обидно. Ведь не работы он требовал от ребят. Со всеми делами здесь справится он и один. Любопытства хотел он для них. Любопытства к той жизни, которая в них и около них. Без любопытства может лишь бросовый человек.

«Неужто Вовка такой? Неужто беспутко? – печалился он. И тут же радовался за Юрку: – Ничего ведь не заставляю. А гляди, как он шьёт топором! Руки, право, бегом! Видно, парень в меня… А Вовка? Тоже, значит, в отца? Угрюм. Слова клещами не вырвешь. Молчит, как бирюк. Зато к ночи повеселеет. Потащится к уличным отморозкам. Дом для него – тюрьма. А улица – воля. А что в этой воле? Побранки, рысканья, свист и хохот. Словом, поиски приключений».

 

Саблин не удивился, когда увидел, что Вовка тюкает топором по бревну так, как если бы собирался сломать топорище или ногу себе подрубить. Он подошёл к нему. Отбирая топор, показал на осиновую опушку:

– Сходи-ко лучше в болото. Моху надёргай!

Забрав пару белых мешков из-под сахара, Вовка нехотя двинулся в лес. И пропал.

Часа через два, поставив с Юркой стропила на баню, Саблин отправился на болото. Ста шагов не прошёл, как увидел пасынка, распластавшегося на кочке.

– Спишь, как чупа! – присвистнул и, плюнув в сердцах, возвратился назад.

А после обеда заставил Вовку убрать из-под тёсаных брёвен щепьё. Вовка только и сделал, что наклонился. И сразу отпрял, словно увидел на взъёме ноги налезавшую на него лесную гадюку. Даже спнул сапогом, как бы стряхивая её.

– Чего ещё там? – потребовал Саблин.

– Скакухи! – Вовка зябко поёжился, показывая на двух серых с прозеленью лягушек.

Больше Саблин его ничего не стал заставлять. Усевшись в светлую тень от дома, прищурил глаза. Невдали, над макушками ёлок, как чья-то потерянная душа, маячило рыхлое облачко, уплывая сквозь марево к Еловцу. Методично и сочно тюкал топор – старается Юрка. И выплеск воды от летящих ракушек, тоже старается, только Вовка, не зная, куда девать себя от безделья.

 

До вечера было недалеко, и Саблин прошёлся по берегу до опушки, где скрылся в молоденьких ёлках и обомлел, увидев такое нашествие мелких маслушек, что встал, чтобы их не топтать. «Пусть порастут ещё ночку. Утром приду».

Ребят он отправил домой, в Еловец, а сам задержался.

– Скажете мамке: завтра грибов на жарево принесу, – сказал им вдогонку и поспешил с длинной удочкой к тёмному омуту под обрывом.

Здесь, шагах в сорока от крыльца, где дышала прохладой даже в жару трёхметровая впадина Ляли, Саблин редко когда не вытаскивал крупных лещей. Эти лещи и стали подспорьем в семье, особенно в те незавидные дни, когда у них не было денег.

Облака над рекой. Плывущая с суком, как с рогом, сухая кокора. Берега с нырнувшими в воду колоннами ёлок. Сколько здесь неосвоенного, глухого!

Клюнуло. Поплавок повело, потащило вдоль берега. Саблин, как это делал тысячу раз, дёрнул удочку вверх и сразу почувствовал тяжесть сопротивляющейся добычи. Чтобы лещ не ушёл, поднял его серебристую голову над водой, и тот поперхнулся от воздуха и затих. Рыболов спокойно вывел его на берег. За какой-нибудь час клюнуло трижды. Три леща серебрилось на берегу.

Вечер сгущался. И поплавок уже был еле виден. А Саблин сидел и сидел, не смея расстаться с тихой рекой, на которую опускалась погожая летняя ночь, принося с собой, как из сказки, небывалых размеров луну и покрытое тайнами звёздное небо.

 

 

 


Оглавление

3. Часть 3
4. Часть 4
5. Часть 5
Пользовательский поиск

Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на g+  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

13.09: Гости «Новой Литературы». Игорь Тукало: дорога без конца (интервью)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или Яндекс.Деньгами:


Уже собрано на:

15.09: Леонид Кауфман. Синклер и мораль социализма (статья)

Вы можете мгновенно изменить ситуацию кнопкой «Поддержать проект»




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за июль 2018 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 



При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2018 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!